Во многих домах окна тёмные, а в большинстве тех, где горит свет, люди, похоже, на втором этаже. Ещё день назад Кэти прошла бы мимо этих домов, почти не думая о тех, кто в них живёт, — разве что с привычным недоверием к чужим. Теперь же она чувствует родство с ними, какое-то общее сострадание и щемящее ощущение их тяжёлой уязвимости. Что-то важное в ней, долго лежавшее мёртвым грузом, оживает, и она видит свою жизнь в жизнях других.

— Вон там! — шепчет Либби и указывает стволом ружья.

В дальнем конце квартала, справа, почти бесплотный, как тень, высокий человек проходит мимо машин, вздыбленных, как слоны, замерших в цирковом строю. И доказывает, что это всего лишь машины: размахивается чем-то — наверняка винтовкой — и бьёт по каждому заднему колесу, потом по каждому переднему, постукивая дулом по металлу, словно этот звук подчёркивает мысленный счёт, который он ведёт, перебирая задачи своей миссии.

Когда Зенон выходит в освещённый следующий перекрёсток, где-то в другом конце города взвизгивает сирена. С момента убийства офицера на Мейн-стрит прошло не больше четырёх минут — обычный срок между звонком в 911 и прибытием полиции, хотя кажется, будто прошло куда больше. Агент ISA ускоряет шаг, пересекает перекрёсток и уходит в очередной квартал тусклого фонарного света, приглушённого густыми ветвями ровно посаженных сосен.

Не понимая, не несётся ли сирена к Мейн-стрит с той стороны, откуда патрульная машина может проехать мимо них, Кэти и Либби проскальзывают между двумя внедорожниками, уходя с проезжей части на тротуар. Слева машины дают им прикрытие, а нависающие ветви — ещё более плотную тьму. Они спешат следом за Зеноном, надеясь подобраться ближе, застать его врасплох и понять, только ли он тот, кем кажется, или же он — вестник преображения мира.

К тому времени, когда они достигают перекрёстка и переходят поперечную улицу, они теряют его из виду. Сирена звучит громче, но теперь позади — не отсюда. Они двигаются быстрее и уже менее осторожно, входя в ещё один хвойный тоннель. Кэти думает, что им стоило бы повернуть назад и больше не рисковать. Чем бы ни был Зенон, ничего хорошего в нём нет — будь он просто надменным беззаконным агентом ISA или слиянием. Полночный час близко; с каждой секундой они всё дальше от Range Rover — их единственного шанса на спасение, если спасение вообще возможно.

Страх полезен, пока сидит на поводке, но он всегда дурной пёс, если дать ему разгуляться у тебя в голове.

Примерно в сотне футов впереди Зенон выходит из-за двух машин, пересекает тротуар и проходит через открытую калитку, не обращая на них никакого внимания.

Участок занимает два крайних дома квартала и обнесён кованой оградой с копьевидными навершиями и завитками. Двое нарядных ворот — по одному у каждого конца кругового подъезда — сейчас открыты. Дом более-менее в георгианском стиле: кирпичный, с известняковыми или литыми каменными наличниками; впереди — внушительный портик с колоннами, под которым проходит мощёный булыжником подъезд. Это, должно быть, самый важный дом на этой улице, а может, и во всём городе, и уж наверняка с видом на озеро.

Вторая сирена набирает силу, вплетая свой тревожный визг в первую, пока Кэти и Либби, пригнувшись, сидят у ствола сосны и разглядывают дом сквозь прутья ограды. Роберт Зенон идёт по подъездной дорожке к портику, уже не так резко заваливаясь, как раньше, хотя в его движениях по-прежнему есть странность, напоминающая Кэти Карлоффа в его коронной роли. Возможно, Зенон ранен после бегства с Лестницы Иакова. Он поднимается на несколько ступеней к двери и входит так быстро, что, значит, не пользовался ключом и не звонил.

— Если он породит... — говорит Либби.

— Мы не знаем, слияние ли он, — напоминает Кэти.

— Слияние. Должно быть. Видно же, что с ним что-то не так.

— С ним всегда было что-то не так.

— Если он породит, — упрямо продолжает Либби, — всем в этом доме хана.

— Может, это его дом. Он вошёл как к себе. И там вообще может никого не быть.

Одна сирена смолкает, потом другая, и Либби возражает:

— Мы же не затем за ним пошли, чтобы теперь струсить.

— Чужой дом может оказаться ловушкой. Я не дам тебе там погибнуть.

После паузы девочка говорит:

— Пенни и Реджина не из-за тебя погибли. Тебе нечего искупать. И я — я топоры метаю, если что. С ружьём умею. Я не маленькая. Я давно выросла, и меньше всего хочу стать как Франческа и Роли — так заботиться только о себе, что никого вокруг не видеть.

— Не в этом дело.

— В этом, — настаивает Либби. — Именно в этом. Если это последняя ночь мира, я не хочу поступить неправильно. Отвернуться сейчас, дать Зенону делать что хочет — это неправильно. Если в конце нас будут судить, как я объясню, почему ничего не сделала?

— Это не последняя ночь мира, — говорит Кэти.

Либби говорит тихо, не споря, но с такой отдающейся эхом убеждённостью, что в Кэти оживает чувство: они не заперты в фильме ужасов, а втянуты в череду мистических событий, которые либо подтвердят священную природу человеческой души, либо низведут человечество до положения добычи и скота. Либби — всего лишь девочка, но девочка такого же возраста в 1428 году сняла осаду Орлеана и сломила английскую армию, и никто не может сказать, что способна вынести или совершить девочка.