Это производит на старуху поразительный эффект, будто ей за все восемь с лишним десятков лет ни разу не приходило в голову, что кто-то может поднять на неё руку. Не считая яркой крови, капающей изо рта, она белая, как крутое яйцо, а лицо лоснится от жирного пота. Глаза широко распахнуты от шока — а может, и не только от шока: от холодного страха, такого же нового для неё чувства, каким была бы для неё и смиренность, если бы эту добродетель можно было вбить одним ударом в рот. Она не дрожит и не плачет. По-прежнему сыплет проклятиями в адрес Кэти, но её ругань и богохульства звучат уже не как вызов и презрение, а как бормотание — словно только затем, чтобы убедить саму себя: она всё та же драконья баба, какой была всегда. Зажав рот рукой, она без дальнейших препирательств идёт к парадной лестнице.

Кэти смотрит на Либби и затем подталкивает старуху к распашной двери. В этом коротком взгляде Либби читает не только злость и страх, но и какую-то грусть, и сожаление. И она знает, что не вычитывает лишнего. Девочка, прошедшая через несколько сотен книг, стала внимательным читателем. Люди тоже в каком-то смысле книги, каждый — отдельная история. Иногда одним только взглядом, жестом или пронзительным словом они перелистывают для тебя страницу и открывают о себе более глубокую правду, чем ты видел прежде. В этих крайних обстоятельствах Кэти сделала лишь то, что было необходимо, когда ударила старуху. И всё же, будучи Кэти, она сама назначит себе цену за случившееся, потому что понимает: необходимость не до конца оправдывает жестокость.

Идя вслед за двумя женщинами в холл, Либби понимает: если они переживут эту ночь, то в Кэти она нашла ту мать, которой была лишена четырнадцать лет, — опору любви и бескорыстной отдачи, которая всегда и неизменно будет поддерживать её. Сейчас она говорит то, чего никогда не говорила никому, даже Саре:

— Я люблю тебя, — но почти шёпотом, потому что боится сглазить эту последнюю, лучшую надежду, если произнесёт эти слова слишком громко.

Электричество

Верхний холл — это не просто место, но ещё и воплощение ужаса Кэти: проход, похожий на пульсирующую глотку, забитую тьмой и готовую проглотить всякого, кто в него ступит. Один из выключателей внизу зажигает свет наверху, но изгнанная тьма не рассеивает ауру угрозы, повисшую там.

Старуха идёт первой, неохотно. Правой рукой прикрывает рот, что-то бормочет в пухлые пальцы, левой держится за перила и с каждой ступенью вверх тащит бремя собственной плоти — и ещё унижения, которое куда тяжелее. Уязвимость потрясла её, но явно не настолько, чтобы это привело к хоть сколько-нибудь полезной саморефлексии. Кэти почти слышит, как та уже строит планы, как сведёт счёты. Карга знает про Рингрок и понимает, что ошибка там может поставить под угрозу весь мир; возможно, она даже догадывается, что с её внуком что-то не так. Но судьба человечества, скорее всего, её не волнует вовсе: слишком уж она нарциссична, чтобы поверить, будто умрёт вместе со всеми. По всему видно, жизнь её прошла в тепличной криминальной культуре наследуемого положения; к тому же у неё, похоже, редкий талант годами удерживать отношения власти и зависимости. Большинство людей за восемьдесят хотя бы иногда думают о смерти; но эта, когда вспоминает свои восемьдесят девять, наверное, видит в долголетии доказательство, что и ещё восемьдесят девять вполне возможны. Те, для кого любовь к себе — единственная любовь, виртуозно создают фантазии, в которых живут счастливо, пока реальность не грозит лопнуть их пузырь; и тогда ради защиты своих заблуждений они способны на любое злодейство. В идеале вела бы их не она, но оставлять её у себя за спиной нельзя. Убить её — лишь крайний выход: и ради совести Кэти, и потому, что такая сцена навсегда загноится в памяти Либби.

Последней в их процессии поднимается девочка, боком, спиной к перилам, чтобы сразу заметить, если сзади что-то выползет в поле зрения. Дробовик она держит низко, готовая стрелять от бедра, понимая, что то, что выползет, может в следующий миг броситься на неё. Даже с системой гашения отдачи двенадцатый калибр легко выбьет её из равновесия, если стрелять придётся, стоя ногами на разных ступенях.

Чем бы ни был вызван грохот, впервые выдавший движение на втором этаже, после него не слышно ни звука — до самой верхней ступени. А там отовсюду словно поднимается шипение, тонкое, как летняя ночная песнь насекомых. Они замирают, поворачивают головы, пытаясь найти источник, а шипение нарастает и проясняется, превращаясь в электронный плач — вроде звона в ушах, который от стресса мучает страдающих бессонницей. Поднявшись наверх, они оказываются над большой люстрой, вечно ниспадающей слева, за перилами, над вестибюлем. Подвесные хрустальные кинжалы отражают звук, и среди них это уже не один голос, а зловещий хор, напоминающий рой шершней.

Шагнув в верхний холл, старуха убирает ото рта окровавленную руку и вытирает её о платье. Будто забыв о боли и на время отложив мысли о расплате за выбитый зуб, она делает три шага вперёд, вертя головой вправо-влево, вскидывая взгляд к потолку, высматривая. Звук неестественный и слишком пронзительный, чтобы не предвещать серьёзных последствий; это звук давления, растущего к прорыву или расплавлению, где повреждение неизбежно. Руки, висящие по бокам на расстоянии вытянутой, сжимаются в кулаки, пока она обдумывает это новое оскорбление.