Они подходят к распашной двери с нажимной пластиной из матовой нержавейки. Наверняка за ней кухня. Из-за двери просачивается более яркий свет, чем в коридоре, чётко очерчивая узкую щель между полотном и косяком. Но этот ясный свет не приносит с собой ни звука. Кэти смотрит на Либби; девочка кивает. Кэти, не отпуская винтовку, толкает дверь плечом и входит в комнату, где приятно пахнет чесноком, базиликом и свежим хлебом.

Кухня такого размера, с множеством приборов и обеденным столом, накрытым красно-белой клетчатой клеёнкой, — сердце дома. На большом островке стоит блюдо со свежими артишоками, ожидающими своей очереди, и миска крупных чёрных слив, дозревающих на виду.

Старая женщина — ростом около метра шестидесяти, весом, наверное, под сто килограммов — в короткорукавном платье до щиколоток из шелковистой ткани, с узором из синих и жёлтых птичек с розовыми ленточками в клювах. Волосы собраны в пучок, заколоты и дополнительно стянуты эластичной сеточкой, словно она уже собралась ко сну. Швы её домашних тапок на меху местами разошлись, и ступни будто выпирают наружу. Она стоит у островка, перед разделочной доской, режет и ест тончайшие ломтики пепперони. Рядом с доской — низкий стакан красного вина, а бутылка кьянти обещает добавку.

Она поднимает взгляд, когда Кэти и Либби входят на кухню, жуёт, глотает и говорит:

— Если у вас жалоба на Нино, то вы опоздали на сорок шесть лет. Этот чёртов поляк убил его и сделал меня вдовой ещё до вашего рождения.

Невозмутимость женщины слишком уж странная и слишком уж расчётливая, чтобы быть убедительной, и её выдаёт то, как она перехватывает нож — сжимает его в кулаке, будто надеется, что подвернётся случай пустить его в ход как кинжал.

Помимо распашной двери, на кухне ещё четыре, и это слишком много, чтобы одинаково внимательно следить за всеми. Одна — наружная, с четырьмя стеклянными вставками в верхней половине. Одна, вероятно, в кладовую, другая — в подвал, четвёртая — либо в гостевой туалет, либо на чёрную лестницу.

— Я вас, девочки, знаю? Ну конечно знаю.

— Где он? — спрашивает Кэти.

— Это мой дом... иногда. — Старуха оглядывается, словно в замешательстве. — А иногда как будто и не мой.

— Где Зенон?

Она хмурится.

— Это ещё что за Зенон?

— Роберт Зенон.

— Какой-то мужчина?

— Мы видели, как он вошёл сюда.

— Такой vecchia donna, как я, мужчина не нужен.

— Он опасен.

— Мужики — они все опасные.

— Он убил полицейского.

Старуха никак не реагирует на это признание. Она кладёт нож. Её внезапная, приторная улыбка почти убедительна — если бы не взгляд, острый, как у гадюки.

— Девочки, вы мои девочки? У меня работаете? Чего ночью работаете?

— Не покупаюсь я на этот старческий спектакль, бабуля.

— Если вы не мои девочки с работы, значит, вы гости. Ко мне теперь не так часто гости ходят, как раньше.

— Кончай вешать лапшу. Где он?

Старуха неодобрительно цокает языком.

— Какой грязный ротик. Иисус всё слышит, юная леди.

Она отворачивается от них и, шаркая, обходит дальний край островка, бормоча что-то по-итальянски.

— Что вы делаете? — спрашивает Кэти.

— Гостей надо принимать как положено, меня так мама учила.

— Стойте на месте.

Она останавливается и делает улыбку ещё слаще.

— Домашняя sbriciolona с бокальчиком vin santo... или, может, портвейна. Ну разве не чудесно?

И снова двигается.

— Ты достань красивые десертные тарелочки, с ажурным краем, дорогуша, и не забудь нарядные салфетки. Не бумажные — бумажные гостям не годятся. Ко всем надо как к capo di capi.

Пока Либби, прижавшись спиной к стене шкафов, пытается одновременно следить за четырьмя дверями, Кэти обходит ближний край острова, чтобы перехватить старуху.

— Может, у меня ещё свежая ciambella есть. Я её с анисом делаю, не лимоном. В сладкое вино макать — самое то.

Кэти преграждает ей путь, когда та тянется к жёлтому эмалированному хлебному ящику с откидной крышкой на столешнице между двумя холодильниками Sub-Zero.

— Послушайте, я не хочу делать вам больно.

С видом искреннего недоумения старуха говорит:

— Это мой хлебный ящик. Ты что, ciambella не любишь? У меня ещё crema fritta есть — или это пудинг из чёрного винограда? — в холодильнике. Я вчера сделала, если вообще делала... а может, уже съела.

Держа AR-15 в правой руке — палец на спуске, дуло у старухи под горлом, — Кэти левой открывает крышку. В хлебнице и правда лежит выпечка, на вид очень аппетитная, — а ещё пистолет девятого калибра.

— Серьёзно? Вы хотели в нас стрелять? С пистолетом против винтовки и дробовика?

Старуха изображает недоумение.

— Стрелять в кого-то ciambella? Я ни в кого никогда не стреляла из сдобного колечка.