Возможно, кто-то из жителей сотен островов к северо-востоку от её владений или люди в прибрежных посёлках знают, что за объект занимает последний остров цепи. Однако Кэти никогда не общается с соседями по островам, редко — с материковыми, а когда всё же взаимодействует с последними, она не сплетничает.

Если она начнёт задавать вопросы другим, они наверняка начнут задавать вопросы ей. Рассказывая о своём прошлом, она режет себя острыми воспоминаниями; наконец перестав кровоточить, она твёрдо решила не вскрывать раны снова.

Она надеется, что та загадочная земля — всего лишь место отдыха для корпоративных шишек или служит какой-то иной цели частного предприятия. Люди, движимые стремлением к прибыли, её не пугают. За редким исключением их конечное намерение — разбогатеть, обслуживая клиентов, а не давя их.

Если же объект находится под эгидой EPA, CDC, АНБ, ЦРУ или какой-нибудь федеральной подпольной спецконторы без названия, всё куда проблематичнее.

Кэти с подозрением относится к власти. Она не доверяет тем, кто предпочитает власть деньгам, или тем, кто ищет деньги не трудом, а применением своей власти.

Она не выживальщица, но намерена выжить. Она не преппер, хотя делает приготовления.

Она не верит, что живёт в Конце времён, хотя порой и задаётся вопросом.

Изоляция — стена против страха и отчаяния. Только природа, тишина и время на размышления могут исцелить её. Если её вообще можно исцелить.

После двадцати шести месяцев на Лестнице Иакова её страх в основном ушёл, а отчаяние постепенно смягчилось и стало устоявшейся печалью. Она не счастлива и не несчастна; ей приятно осознавать свою стойкость.

Теперь, отвернувшись от воды и собираясь подняться в дом — выпить бокал вина, готовя ужин, — Кэти вздрагивает от внезапной вспышки активности на Рингроке. Она резко поворачивается к шуму и щурится, глядя в косые лучи позднего послеполуденного солнца.

Словно детали изящных швейцарских часов, когда те отбивают час, из центра острова внезапно поднимаются два вертолёта — первый, рассчитанный на пилота и пассажира, другой, возможно, четырёхместный, — и одновременно от мола отходит флотилия гоночных катеров из стеклопластика. Они обтекаемые, низко сидят в воде; Кэти кажется, их шесть. Визг турбинных двигателей, жёсткий треск рубящих воздух винтов и рык подвесных моторов шлёпают по воде, как камешки, пущенные по глади.

Один вертолёт берёт курс на юг, другой — на север. Похоже, они ищут что-то на Рингроке, прочёсывая остров — то справа налево, то слева направо. Солнечный свет скользит, как расплавленное золото, по стеклянной кабине того, что летит в эту сторону. Два гоночных катера идут вдоль берега на северо-восток, ещё два мчатся на юго-запад, а оставшаяся пара мечется туда-сюда вдоль мола — патруль по периметру.

Рингрок — не тюрьма. О существовании пенитенциарного учреждения знали бы и Ганнер Линдблом, и другие местные — как о важном работодателе и как о поводе для тревоги.

Скорее всего, Кэти наблюдает не побег, а проникновение. Если объект — операция с высоким уровнем безопасности, охрана так и реагирует, когда прорвана электронная ограда.

Что бы там ни происходило, Кэти это не касается. Она скрывается от общества чужих людей и слишком хорошо понимает, как опасно привлекать к себе внимание, проявляя интерес к чужим делам.

У неё не осталось семьи во внешнем мире. Все умерли.

Страховые выплаты и продажа двух домов стали существенным подспорьем, позволившим ей купить этот дальний и малоценный остров. Денег ещё хватит, чтобы содержать себя дольше, чем она рассчитывает прожить.

Пока искатели на Рингроке своим бешеным движением гремят по дню, Кэти уходит с пирса.

Скальный голубь оставил пост у подножия лестницы.

Поднимаясь, Кэти видит ворона на колпаке дымохода. Птица смотрит на восток, словно часовой, которому поручено встречать ночь, что там, за горизонтом, ползёт вверх по вращающемуся миру.

Маленькая крепость

Джо Смит, ветеран войны и первый владелец, руководивший строительством дома в 1946 году, был превосходным плотником; он с любовью отделал интерьер собственными руками. Потолочные балки, вагонка между ними, панели — золотистое, всеохватывающее тепло сучковатой сосны, доведённой до глянца, — всё это образует шедевр замысла и столярного искусства, который ни бури, ни время не покоробили и не износили.

Он же сделал и почти всю мебель — часть из сосны, часть из дуба, — и она тоже сохранилась в отличном виде. Второй владелец, Таннер Уолш, лишь перетянул обивку на свой вкус; Кэти поступила так же.

Каменные камины — один на кухне, другой в гостиной — способны обогреть весь дом. Уолш предпочитал обходиться без хлопот с дровами и установил электрические обогреватели во всех четырёх комнатах; Кэти их обновила.

Она заменила псевдоперсидские ковры на ковры навахо, вытканные мастером с редким даром создавать традиционные узоры в более мягких и по-настоящему красивых вариациях.

Парадная — и единственная — дверь дубовая, окованная железом. Толщиной в три дюйма.