Крик, разрывающий дом, обладает толчковой силой: он разворачивает Либби от окна к закрытой двери её комнаты и к коридору наверху за этой дверью. Пронзительный от ярости и нужды, это свирепый вопль чего-то такого, что терзает всё, что его оскорбляет, и пожирает остатки. Это звучит как нечто, не рождённое на Земле, — и всё же Либби уверена, что слышит в более громком визге голос матери, утопленный в нём; не так, будто мать кричит от страха, а так, будто это один зверь с двумя глотками — одной внутри другой — и он, в унисон, выкрикивает одним ртом, где сцеплены человеческая и нечеловеческая ненависть, в хищнике, не способном на милосердие. Если это существо — то, что, по данным с ноутбука Роли, оно и есть, тогда, найдя Либби, оно введёт её в общность с собой, но и с матерью тоже — если Франческа уже едина с ним, как и должна была стать, вернувшись домой с Рингрока. Такая общность плоти и разума, человеческого и нечеловеческого, в исступлении кровожадности и насилия, была бы существованием более ужасным, чем всё, что когда-либо воображали себе об Аде.

Оно соединяется.

Следом за визгом разрывается стрельба. Раз, два, три выстрела. Что-то тяжёлое падает, звенит стекло, хлопает дверь. Как кракен, поднявшийся из глубин, голос которого никогда прежде не звучал в мире над водой, незваный гость говорит снова — рёв, переплетённый со свистящим визгом. На этот раз Либби слышит, как в более громком звуке, приглушённое и искажённое, обёрнуто её имя — «Лииииббииииии» — не в том тоскливом тоне, каким мать зовёт дочь, а так, как мёртвые и проклятые могли бы ревниво звать живых. За первыми тремя следуют ещё три выстрела.

Либби бросается к столу и хватает прямоспинный стул. На двери есть защёлка приватности, которая включается кнопкой на дверной ручке, — без засова. Хотя сама дверь крепкая, защёлка хлипкая: если что-то достаточно большое захочет сюда попасть, она разлетится. Либби наклоняет стул и втискивает верхнюю перекладину спинки под ручку. Это должно удержать дверь какое-то время — но не всю ночь, не до тех пор, пока не прибудет морская пехота; да и морская пехота всё равно не прибудет.

Она дышит часто и поверхностно. Почти задыхается, а сердце стучит так громко, что она его слышит. Сердце она успокоить не может, но ей ненавистен панический звук собственного дыхания, и она заставляет себя дышать медленнее и глубже.

Её шесть топориков висят на стене на стойке. Она считает их произведением искусства. Она расписала рукоятки декоративными узорами — не место хвата, а сами рукоятки, — и это выглядит классно. Она снимает два и встаёт у противоположной стены напротив двери. Один топорик кладёт на кровать, так, чтобы легко дотянуться, а второй держит в правой руке, покачивая им взад-вперёд, позволяя весу напрягать мышцы, растягивать их, готовить.

Сквозь барабанящий по крыше дождь и шум ветра в окнах, даже сквозь тяжёлый раскат грома, в доме гулко отдаются топочущие шаги. Кто-то бежит вверх по парадной лестнице. Уже в коридоре.

— Либби! — кричит Сара. — Либби, ты где? — Она дёргает дверь, обнаруживает, что та заперта. — Либби, это я, Сара. Либби, открой.

Голос звучит как у Сары, и, скорее всего, это действительно Сара, но Либби слишком хорошо помнит то, что было в ноутбуке отца. Сейчас Сара выглядит Сарой — но кем она будет через два часа, через час, через пятнадцать минут? Франческа, когда вернулась домой, казалась собой, но, очевидно, она была ещё и чем-то другим; очень скоро это другое взяло верх.

Оно соединяется.

— Либби, нам надо выбираться отсюда, с острова. Я могу тебя защитить, но действовать надо быстро.

Даже такие острые, два топорика — жалкая защита против Молоха. Таков кодовый псевдоним, который рингрокские светила дали объекту своих исследований. Молох был богом древнего народа, приносившего ему в жертву собственных детей. Он был ненасытен; его голод по человеческой плоти был так силён, что он не всегда мог ждать, пока ребёнка зарежут для него на алтаре. Тогда он нисходил из какой-то безымянной божьей страны — уж точно не из Рая — и пожирал детей и их родителей, что должно было бы кое-чему научить этих людей насчёт несостоятельности их богословия. На Рингроке нет древнего бога — есть лишь проект, названный в честь него, хотя Либби предпочла бы встретиться с настоящим Молохом, чем с каким-то его тёзкой, который, возможно, уже в доме.

Сара снова яростно колотит в дверь и повторяет обещание защитить, и оцепенение, сковавшее Либби, наконец отпускает. Она отодвигает наклонённый прямоспинный стул, отжимает защёлку приватности, но, открывая дверь, крепко держит топорик.

Женщина в коридоре похожа на Сару — только выглядит до усрачки перепуганной, а такой Сары Либби ещё не видела.

— Давай, быстро, — говорит она, разворачивается и торопливо идёт по коридору к задней части дома.

Либби должна довериться своей единственной подруге, хотя настоящего имени Сары она не знает. Франческа никогда по-настоящему не была ей матерью — лишь старшим участником их «социального договора», на Рингроке по работе больше, чем дома, — и теперь, похоже, Франческа уже вообще не человек. Доверять Либби некому, кроме себя самой и Сары. Одна она не выживет. Она выходит в коридор и бросается следом за женщиной.

Шёпот

Цепь громовых раскатов прокатывается над озером и островом, громко нарастая с запада и затухая к востоку. Спустя несколько мгновений в самом доме поднимается другой гул — тихий и недолгий; сопутствующие ему сотрясения едва заметны, но всё же достаточны, чтобы задрожала поверхность вина в бокале, стоящем на столике для рисунков.

Лис, обнюхивая всё подряд, выходит из мастерской, пересекает холл и направляется в гостиную — Кэти следует за ним.