Вдобавок к уму и свободе Либби получила в подарок Оук-Хейвен. Франческа и Роли островом не владеют, но он прилагается к их должностям на Рингроке. Отец Либби — директор проекта там, а мать — сверхгений, придумавшая институциональные протоколы, системы безопасности, исследовательские процедуры и список экспериментов, которые проводят более сорока тяжеловесов из разных наук. Они живут здесь семь лет. Круто иметь собственный остров — и не надо ходить в обычную школу и слушать, как на тебя монотонно бубнят. Сара переживает, что Либби вырастет без нормальной социализации, но Либби уверена: она будет социализирована несоизмеримо больше, чем Сара.

Саре сорок шесть, она привлекательная, умная, явно отлично образованная, смешная — ей бы жить там, во внешнем мире, гоняться за мужчинами… или за женщинами, если ей интересна такая охота. Ей бы вести бизнес, ходить в круизы к экзотическим портам, готовиться к появлению первых внуков. Вместо этого уже семь лет она на Оук-Хейвене и берёт всего три недельных отпуска в год — и каждый раз проводит их с матерью в Индиане. Либби нравится Сара, но она не понимает её совершенно.

Когда Сары нет, её заменяет Мардж — загадочная женщина лет пятидесяти с лишним, не такая умная, как Сара, и смешная примерно как грибок на пальцах. Есть основания подозревать, что Мардж — офицер в армии, хотя, скорее всего, в российской, где улыбаться разрешают только когда ты в кого-то выстрелил или удачно вторгся в другую страну.

Теперь, в ранней темноте, за островом Рингрок, первая молния разветвляется в облаках и вонзает свои светлые зубья в огромную тёмную тарелку озера. Либби отсчитывает три секунды, прежде чем этот фейерверк догоняет удар грома, потом отсчитывает ещё три — и Сара выходит из дома и зовёт её внутрь.

Поднимаясь по ступенькам на веранду, Либби говорит:

— Знаешь, мне в тысячу раз вероятнее случайно отрубить себе топориком пальцы на ногах, чем получить удар молнией.

— В тысячу раз? Это предполагает, что ты ужасно неуклюжая девочка. Чтобы проверить твою гипотезу, почему бы тебе не принести топорики и не потренироваться здесь, на лужайке? Через час посмотрим, ты кучка тлеющих останков или просто девочка, у которой по-прежнему по пять пальцев на каждой ноге.

— Ты куда язвительнее, чем Мэри Поппинс.

— Могу быть и послаще, если ты предпочитаешь.

— Фу, уволь. Сахар прибереги, — говорит Либби, открывая сетчатую дверь. — Ты мне нравишься такая, какая есть.

Сегодня в воздухе что-то странное — какое-то свойство надвигающейся грозы, вайб, который подталкивает Либби отбросить осторожность и надавить, добиваясь ответов, которых ей прежде никак не удавалось получить, словно это её последний шанс.

— Мне всё-таки интересно, почему ты здесь, на Оук-Хейвене, а не где-нибудь поинтереснее — капитаном индустрии, или техномагнатом, или матерью двенадцати детей.

— Двенадцати! — восклицает Сара, следуя за Либби в дом. — Так мне что, рожать помётами?

— По-моему, ты очень плодовитая. Серьёзно. Почему ты здесь?

Сара закрывает дверь и поворачивает засов. Дом запирают наглухо каждую ночь, хотя на Оук-Хейвене больше никто не живёт, а материк в милях отсюда. Роли объяснял этот распорядок тем, что даже плохие парни достаточно умны, чтобы пользоваться лодками.

— Мне здесь нравится, Либби. Я здесь счастлива. И вообще, мне больше негде быть после…

— После чего?

— После того, где я была. Тема закрыта.

Как минимум последние два года Либби уже достаточно взрослая, чтобы чувствовать: под Сариной показной довольностью лежит давняя печаль. Сара сделала нечто, о чём жалеет, и по какой-то причине это сожаление ограничивает её возможности в жизни.

Стоя в прихожей, Сара берёт одну из ладоней Либби в обе свои и целует. Она вообще склонна к таким нежным проявлениям привязанности отчасти потому, что такова её натура, но ещё — несомненно — потому что понимает: Франческа и Роли не способны дать дочери подобных заверений в любви.

— У тебя есть твоя гипотеза про топорики и молнии, — говорит Сара, — а у меня есть собственная теория, которая наполняет мои дни смыслом и делает меня счастливой. Теория, знаешь ли, лучше гипотезы. Её поддерживает больше доказательств.

— Какая теория? — спрашивает Либби.

— Я собрала достаточно неопровержимых фактов, чтобы с большой уверенностью предположить: однажды ты станешь женщиной огромных достижений, человеком, который важен в этом сумасшедшем мире, важен по всем правильным причинам, и мне глубоко приятно быть здесь ради тебя, с тобой, в эти годы твоего пути.

Может быть, Сара хотела так ошеломить Либби, так подавить её, так смирить, чтобы девочка больше не допытывалась о личном. Если так, то это работает. Слёзы переполняют глаза Либби. Она обнимает — и в ответ её обнимают тоже.

К своему огорчению, после объятия Либби не знает, что сказать. Она пулей взлетает по лестнице, как растерянная десятилетняя девчонка, ей-богу.

Звук, который не гром

Мяса с картошкой Кэти достаточно. Она слишком взбудоражена, чтобы тратить время на то, чтобы завернуть начинку в крепы и фламбировать их. Она моет посуду вручную и убирает её на место.