Рингрок лежит под тенью облаков. В любой другой поздний час, при таком собирающемся ненастье, там уже горели бы огни. Не сегодня.

Она опускает штору и снова смотрит на лиса.

Он минуту глядит на неё серьёзно, затем нюхает пол, кружит, будто идёт по спирали запаха, и сворачивается справа от двери в спальню. Кладёт морду на скрещённые лапы и наблюдает за Кэти; уши у него, как всегда, торчком — будто он настороже и его нынешняя безопасность вовсе не гарантирована.

Жёсткой губкой, мылом и горячей водой Кэти вымывает раковину. Наливает воду в миску и ставит её в угол — чтобы Майкл Дж. мог пить, когда захочет.

Она возвращается к филе-миньону, которое нарезала, когда в окне раздался звук. Около четырёх унций от восьмиунцевого стейка она оставляет себе на ужин; остальные четыре нарезает в миску и ставит сырое мясо в двух футах от лиса.

Он поднимает голову, нюхает воздух. Но потом снова кладёт подбородок на лапы.

Включая огонь под сковородой, она говорит:

— Если тебя волнует влияние коровьих газов на экологию — не волнуйся. Это миф. Убьёт нас всех не коровья газообразность, а газообразность политиков.

Она переворачивает картофель, лук и перец — всё красиво подрумянилось. Когда она нарезает оставшуюся часть стейка, слышит, как Майкл Дж. подходит к миске.

Быстро доев предложенное, он стоит, облизываясь, и смотрит на неё. Либо по инстинкту, либо по какой-то собственной психической способности Кэти читает лиса так же легко, как он читает её.

Она заканчивает резать вторую половину стейка и несёт к его пустой миске. Он отступает, когда она подходит.

— Всё нормально. У меня в морозилке есть фрикадельки. Себе я разогрею парочку в микроволновке. Только не думай, что филе-миньон будет каждый день.

Пока она ставит фрикадельки в микроволновку, Майкл Дж. снова подходит к миске.

Она по-прежнему одна в защите своей свободы и своей жизни — но одно лишь присутствие лиса неожиданно сильно облегчило её одиночество.

Глядя, как он ест, она думает: почему же она не привезла на Лестницу Иакова собаку — спутника, такого же ласкового, как Кэсси?

Чтобы ответить на вопрос, теперь почти не нужно думать. Она удивляется, что прожила здесь больше двух лет и ни разу прежде не задала его себе.

Она выбрала жить одна, чтобы больше никогда не отдавать сердце тому, что умрёт. Она сделала это бессознательно, без обдуманного намерения.

К тому времени как она садится за стол со своим ужином и бокалом вина, она приходит к тревожной мысли: Обещание она соблюла лишь в самом минимальном смысле — не во всей полноте его значения. Она сделала то, о чём просил Ави, когда умирал, — но оказалась скупа в своём толковании ключевого слова Обещания.

Он не просил её написать его портрет — чтобы её дар сделал его бессмертным. Но даже если бы и попросил, она бы и представить не могла, что холст размером с почтовую марку удовлетворил бы такую просьбу.

Нет; боясь, что скорбь уничтожит её, он заставил её пообещать, что она будет жить. «Живи, Кэти. Живи ради меня. Живи ради девочек. Живи ради нас. Пока ты жива, мы будем жить в тебе».

Она не живёт в том смысле, который он вкладывал в это слово.

Она выживает. Существование размером с почтовую марку.

Она смотрит через стол на лиса, свернувшегося на полу справа от двери в спальню. Он спит.

Последний дневной свет угас за шторами.

Четыре перекрывающихся пятна свечного света и тени мерцают и пульсируют на потолке. Проходя через красное стекло вотивных стаканчиков, туманы алого сияния светятся в золотистой сосновой мебели и обшивке.

Почти подсознательный звук будит страх, который рвётся у неё с поводка. Возможно, это первый дальний перекат грома: буря ломится где-то далеко на юге и западе.

Просчёт по времени