Он смотрит на неё растерянно, словно не может вспомнить, кто она такая, стоит, безвольно опустив руки вдоль тела, с приоткрытым ртом. Зубы в пятнах, между ними застряли клочья чего-то.

С правого бока рубашка задралась поверх кобуры, в которой нет пистолета.

— Что с тобой? — спрашивает она снова.

Он закрывает лицо ладонями и смотрит на неё между пальцами, словно он ребёнок, которого поймали на шалости.

Без чая и стола

— Что с тобой не так? — спрашивает Хэмптон Райс, возвращая вопрос Кэти и глядя на неё сквозь щели между сцепленными пальцами. Он по-разному расставляет ударения. — Что с тобой не так? — И затем снова — Что с тобой не так?

У Кэти, не так впечатляюще, как у лиса, поднимаются волосы на затылке, а кожа на голове стягивается по черепу.

Держа его на мушке винтовки, она оглядывается: влево, вправо. Сканирует верх обрыва за спиной Райса, ожидая, что оттуда кто-нибудь перемахнёт через край.

Никого. Ничего. Ни белки, ни лиса. Ни птиц, ни птичьего щебета.

— Где Зенон? — спрашивает она.

Из-за своей маски из пальцев он говорит:

— Что такое «где»?

— Зенон. Роберт Зенон. Твой напарник.

— Напарник, частица, корпускула. Соединить, интегрировать, агрегировать.

Он начинает тихо напевать в сложенные ковшиком ладони.

Звук, который он издаёт, не просто то, что ей сперва показалось. Да, напев — но он перетекает из напева в стон и обратно, словно мысли у него всё время перескакивают с чего-то, что его радует, на тему, которая мучит.

Либо он изображает это — с целью, которую она не в силах понять, — либо он вцепился в бред: из-за наркотика, токсина или жара. Бред всегда временный. Райс не мог быть утром, в гроте, железобетонно здравомыслящим — и уже к вечеру стать безнадёжно, навсегда безумным.

В спутанном сознании человек всё же способен знать правду и время от времени произносить её вслух.

— Что ты сделал с двигателем катера? Где ты его спрятал?

Его руки сползают с лица, по бокам — к бёдрам, и повисают вдоль тела кулаками, так крепко сжатыми, что костяшки белеют. Он кривится — и эта гримаса превращается в улыбку, пьяную, похабную. Он кивает и подмигивает.

— Спрятано, укрыто, погребено. Костный мозг. Костный мозг в кости.

Когда он делает шаг к ней, она стреляет поверх его головы. Даже если он не желает ей зла, теперь ей приходится учитывать возможность болезни — жара, который мог свести его с ума. Дистанция жизненно важна.

В стихнувшем громе выстрела она кричит:

— Не подходи ко мне. Ещё шаг — и я тебя, чёрт возьми, убью. Я не шучу. Клянусь, убью.

Его ухмылка гаснет, и лицо перекашивает что-то вроде горя. Глаза наливаются, и слёзы катятся по вспотевшим щекам.

— Соединить, интегрировать, агрегировать. Кто был — того нет. Кто будет — того не будет. Так трудно. Так трудно сделать так, чтобы один и один стал чем-то одним другим.

Кэти кажется, будто она провалилась в кроличью нору — и разговаривает с Безумным Шляпником, только без чая и без стола.

Она не отступает.

— Чёрт тебя побери, где ты спрятал двигатель катера?

Он качает головой.

— Пять тысяч на пять тысяч лет — и ещё пять тысяч сверху. Кто знает где, зачем, как долго? Узнаешь, что это такое, — пожалеешь, что узнал. Гордыня и невежество, все эти невежественные гении, которые были и которых уже нет, неучи, которые знают всё. И что теперь? Что теперь?

Он будто изрыгает бессвязную болтовню и бред, но Кэти чувствует: в ткани его слов есть откровение — нить, которую, возможно, удастся вытянуть из этого абсурда.

Прежде чем она успевает вцепиться в него новыми вопросами, Райс закатывает глаза, как испуганная лошадь. Его пробирает крупной дрожью. Он отхаркивает комок мокроты и плюёт на землю. Дёргает головой, словно пытаясь стряхнуть капюшон, который на него насильно натянули. Прижимает ладони к черепу и кривится, как человек, которому внезапная мигрень рассекла мозг надвое.

— Нет. Нет, нет. НЕТ!

Она отступает.

Когда их взгляды встречаются, его глаза впервые с того момента, как она его остановила, становятся кристально ясными: бред на мгновение отступил.

— Беги! — умоляет он. — Ради бога, уходи, убирайся, спасайся. Это эпицентр. Все, кто живёт здесь, скоро будут мертвы. Все в радиусе миль. Мили и мили. Пока они это не остановят — если вообще смогут остановить, — а они не остановят, эти невежественные дураки.

С этими словами он отворачивается от неё и идёт вдоль обрыва — в сторону лестницы к берегу.

Помедлив, Кэти делает за ним несколько шагов, но останавливается, когда слышит, как он спорит сам с собой. Она не разбирает слов, но ссору он ведёт двумя отчётливо разными голосами: тем, которым говорил с ней, и вариантом ниже, с хрипотцой. Он звучит всё более и более надломленно. И, возможно, в конце концов он не столько в бреду, сколько безумен.