Пока она разглядывает Рингрок, её ощущение меняется. Вместо того чтобы означать восстановление порядка после катастрофы, нынешняя неподвижность может говорить о том, что никто не пережил случившегося. Предчувствие беды выползает из самого тёмного подвала её подсознания — из места, где самые шелудивые суеверия не поддаются изгнанию даже в самых современных умах. Ледяной озноб интуиции пробегает по коже, и она понимает: то, что произошло на Рингроке, не закончено — оно только начинается.

Таинственный остров уменьшается, когда она опускает бинокль. Без увеличения он ещё сильнее похож на остров мёртвых.

Далеко за Рингроком, низко по горизонту, на юге и западе медленно поднимаются тёмно-серые тучи — будто весь материк за изгибом Земли объят пожаром.

С тех пор как она поселилась на Лестнице Иакова, она ни разу не смотрела прогноз погоды. Ни солнце, ни ливень, ни метель не способны сделать её день лучше или хуже. Погода будет такой, какая она есть, а она пройдёт сквозь неё так же равнодушно к её воздействию, как равнодушна сама Земля в своём вечном вращении.

По прошлому опыту она ждёт, что буря придёт к ночи. Возможно, дробный барабанный стук дождя по крыше поможет ей уснуть.

Крик

Пройдя почти всю длину невысокого обрыва над южным берегом, заявив о себе тем, что не прячется, что поднимает флаг и не поддаётся запугиванию, Кэти завершает свой первый дневной обход тем, что возвращается к дому и обходит его кругом, проверяя, всё ли на месте.

Так она и заворачивает за угол — и видит Майкла Дж.: он присел, увлечённо расследуя какой-то запах, который его заинтриговал; пушистый хвост вытянут строго назад. Он поднимает голову, на миг смотрит на неё — и тут же снова принимается нюхать.

Шерсть у лиса на загривке вздыблена вдоль всей спины, и эта деталь заставляет Кэти понять: он унюхал то самое место — под перекошенным участком водосточного желоба, под одним из двух кухонных окон, — где утром она обнаружила разрытую землю, словно вороны выдёргивали куски дёрна в поисках личинок. Оттуда тянуло чем-то вроде аммиака. Вывороченные комья земли, разодранный дёрн и нетронутая трава выглядели так, будто их припорошило порошкообразным налётом, похожим на ложную мучнистую росу. Она собиралась вернуться сюда с фунгицидом, но уж точно день выдался не для забот о газоне.

Аммиачная вонь исчезла, как и бледный порошкообразный налёт. Газон… починился. Невозможно. Полностью. Яростно. Неровным кругом примерно восемь футов в диаметре — там, где весенняя трава была короткой и редкой и утром её только что выдрали клоками, — теперь стоит густая, сочная зелень высотой в четыре–шесть дюймов, такая плотная, как шерсть у лисьего хвоста, и растёт вплотную к стене дома. Куски разграбленного дёрна всё ещё лежат тут же, но почти теряются в новой, глубокой чаще стеблей. Никакое удобрение, которое она могла бы купить, не вырастило бы траву настолько роскошную — и за какие-то считаные часы. И землю не поливали, чтобы добиться такой силы роста.

Рыжий лис движется так, как движутся лисы: настороженно и грациозно, обнюхивая периметр этого круга необъяснимо буйной поросли. Шерсть на загривке у него остаётся дыбом, и он избегает ступать на новую траву, будто она может внезапно обвиться вокруг его лап и утянуть вниз, как насекомое — венерина мухоловка.

Кэти наклоняется, собираясь провести ладонью по траве, и в этот миг первый крик разрывает ткань дня. Это и рёв, и визг — ничего подобного она никогда не слышала: одновременно человеческий и нечеловеческий, вой отчаяния, в котором слышится и острая, почти ликующая нота, словно два голоса — добычи и хищника — так слиты в гармонии, что звучат как один.

Лис и Кэти вздрагивают. Майкл Дж. вскакивает на задние лапы — на мгновение, точно позируя для балета дикой природы. Потом срывается на все четыре и мчит прочь, мимо дома, к восточному берегу, возможно — к концу пирса, где раньше он уже находил убежище.

Крик повторяется — из-за луга, из дальнего леса. Будто тварь с лютыми зубами и бритвенно-острыми когтями разрывает сама себя, одновременно вопя от боли и экстаза, торжествуя в собственном саморазрушении.

Когда громкий, пронзительный плач затихает, Кэти стоит настороже, как никогда. Хотя её трогают и великая музыка, и великая литература, сильнее всего на неё действуют образы, нагруженные смыслом и чувством, — что естественно для человека, чьё дарование лежит в области визуального. До этой минуты она бы ни за что не поверила, что звук способен так же глубоко леденить, как «Сатурн, пожирающий своего сына» Гойи — или другая, безымянная картина того же художника: голова панически испуганной собаки, которая вот-вот исчезнет в зыбучем песке. Этот крик — голос олицетворённого нигилизма, безумный и свирепо пустой вопль ярости из-за самого факта существования мира.

В беременной тишине, которая следует за ним, Кэти парализована бдительностью: инстинкт предупреждает, что такой чудовищный крик должен сопровождаться внезапным нападением, которое может прийти откуда угодно — с неба или даже из самой земли, — хотя кажется, что вопль вырвался из леса.