Достав из спрятанного в мастерской тайника полуавтоматический дробовик с пистолетной рукояткой, она прячет его в кухонном шкафчике для швабр вместе с коробкой патронов. Заряжает AR-15 и три запасных магазина.

На кухне она кладёт винтовку на стол, пока на скорую руку, уже поздно, перекусывает: бутерброд с ветчиной, сыром хаварти, горчицей и ломтиками помидора. Запивает ледяным пивом. В нынешних обстоятельствах капля алкоголя, похоже, лучше успокаивает нервы, чем очередной удар кофеина.

Она могла бы остаться в запертом доме, с оружием под рукой, готовая отбить любую попытку вломиться внутрь. Одно из толкований происходящего подсказывает: всё, чего власти хотят от неё, — чтобы она не лезла им под ноги и не предупредила никого на материке о том, что на Рингроке случилась беда и что последствия докатились до Лестницы Иакова; когда они найдут своего беглеца или замоют то, что натворили, они оставят её в покое — растерянную, но живую и невредимую. Проще всего затаиться и ждать, пока всё это закончится, пока жизнь не вернётся к тому, что по её исковерканному определению теперь называется нормальностью.

Этот план не учитывает затонувший катер. И не допускает, что агенты ISA могут оказаться не теми, за кого себя выдают, — или что они вообще могут быть мертвы, оставив её на Лестнице Иакова один на один с одним или несколькими незнакомцами ещё более низкого пошиба и с ещё худшими намерениями.

Запереться — значит уступить тем, кто уже попрал её частную жизнь и её собственность. Полшага до трусости. Умиротворение никогда не работает. Слабость приглашает к новым злоупотреблениям.

Но и бросать им вызов так яростно, чтобы загнать их в угол, тоже нельзя. И всё же она должна не показывать страха, дать им понять, что она готова к худшему, если они вздумают и дальше посягать на её права.

Доев бутерброд и допив пиво, она выходит из дома: Glock 9 мм — на правом бедре, AR-15 — на ремне через плечо, в руке — бинокль. Она запирает дверь.

Она демонстративно патрулирует с оружием, но следит не только за угрозами. Есть шанс, что она увидит что-то — пусть даже на первый взгляд незначительное, — что поможет ей понять, что здесь происходит.

На верхней площадке лестницы, ведущей к берегу, она осматривает пляж и лодочный сарай, затем поднимает бинокль и наводится на остров Оук-Хейвен, в полумиле отсюда. Большой дом в стиле Кейп-Код с белой колоннадой веранды, огибающей три стороны, выглядит цитаделью здравого смысла и покоя.

На передних ступенях веранды сидит женщина. На лужайке стоит девочка и тоже смотрит в бинокль — изучает далёкий Рингрок.

Бинокль у Кэти — самый мощный из тех, что продаются на рынке. Картинка подтягивается настолько чётко, что она уверена: это та самая девчонка, которую она видела три или четыре раза, проходя мимо Оук-Хейвена на своём каютном катере. Светловолосая, лет тринадцати-четырнадцати, спортивная. Дважды она видела, как та отрабатывала на газоне перевороты и колесо.

То, что девочка смотрит на Рингрок, может означать тревогу — или хотя бы любопытство — из-за вчерашних событий, но взрослая на ступенях выглядит совершенно расслабленной: об этом говорит и её поза, и то, что она не сидит с оружием наперевес. С такого расстояния Кэти не разглядеть выражение лица женщины, но похоже, что семью на Оук-Хейвене никто не держит под прицелом.

Кэти опускает бинокль и идёт вдоль обрыва, минуя юго-восточный угол Лестницы Иакова. Ещё ярдов через пятьдесят она останавливается. Сначала оборачивается — убеждается, что никто не вошёл во двор у неё за спиной и не вышел на луг за двором, — потом всматривается в тёмную линию деревьев вдали, и лишь после этого поворачивается на юг и снова поднимает бинокль.

На Рингроке ничего не движется. Какая бы ни случилась там накануне беда, она, должно быть, уже разрешилась. Ни лодок, ни самолётов — никто не идёт к острову и никто не уходит от него. На длинном каменном молу не видно ни души — как и нигде вдоль берега.

Она вспоминает записи Таннера Уолша в дневнике о психическом «зове» — будто кто-то нуждался в нём; этот призыв заставил его ходить во сне и, возможно, в конце концов привёл к смерти — к утоплению.

За двадцать шесть месяцев здесь она ни разу не слышала такого призыва — ни во сне, ни наяву. Если то, о чём говорил Таннер Уолш, было правдой, почему же её не позвал — так же — тот необыкновенный человек, которого, возможно, каким-то образом удерживают на Рингроке? Может быть, чтобы услышать и почувствовать этот таинственный притяжитель, нужно быть чудовищно пьяным. Иногда она позволяет себе лишнего вина, но объёмы скотча, которые вливал в себя Уолш, делают её редкие излишества с каберне не более опьяняющими, чем воскресное причастие.