Когда сытые чайки заканчивают пир и улетают, оставляя обглоданные кости и лишённые глаз черепки лежать, словно предзнаменования неизбежной смерти озера, Кэти замечает: лис дрожит. По бокам у него пробегают судороги.

Ощущение неправильности, тянущееся с грота, теперь усиливается. Присмотревшись к лису, она начинает гадать: не потому ли он пришёл на конец пирса, что хочет отодвинуться как можно дальше от суши за его спиной. Он выглядит так, словно, будь возможность, он сбежал бы с острова.

Она смотрит в небо. Вспоминает дроны. Думает о «более мощном вооружении, на большей высоте». За многие мили над землёй спутник наблюдения может просканировать Лестницу Иакова; аналитическая программа способна отличить тепловую сигнатуру кролика от сигнатуры лисы — или человека.

Любой, кто прячется в гроте, защищён от сканирования — дроном или спутником. Но тогда и тот, кто в доме или лодочном сарае, тоже так же вне обнаружения. И всё же Зенон и Райс не настаивали на обыске этих строений.

Почему? Ведь, насколько им известно, она могла дать приют заключённому, шпиону или любому другому врагу государства, сбежавшему из Рингрока. Они должны были захотеть заглянуть в постройки — даже если те заперты с тех пор, до вчерашней суматохи в Рингроке. Более того, если кто-то извне украл секреты или кто-то изнутри предал проект в Рингроке, Зенон и Райс должны были настоять на допросе Кэти, чтобы понять, на чьей она стороне.

Неправильность, которую она ощущает, связана не только с неуловимой переменой в самой природе Лестницы Иакова, но и с необъяснимым отказом двух мужчин у грота следовать давно установленным, логичным процедурам поиска беглеца.

Их поведение подсказывает: подозревать её им не за что, а значит, беглеца, которому она могла бы дать убежище, просто нет. Они не ищут сбежавшего заключённого, шпиона или предателя. Они ищут нечто — не человека.

Лис встаёт, меняет позу, садится на задние лапы; великолепный хвост распускается за ним цветком. Он на миг встречается взглядом с Кэти — и кладёт подбородок на нижнюю горизонтальную перекладину перил. Его внимание переключилось с Рингрока на Оук-Хейвен. Неровные судороги дрожью пробегают по бокам. По его виду, в нём одновременно и тоска по острову, до которого ему не добраться, — и страх.

— Что ты знаешь такого, чего не знаю я? — говорит Кэти.

Лис не отвечает.

До Лестницы Иакова: адвокат

Их офисы занимают четыре верхних этажа высотки — царство сияющего мрамора, отполированного красного дерева и потрясающих городских панорам, которые подтверждают власть тех, кто работает здесь.

Репутация Линдмана — репутация бойца. Он — и фирма, которая носит его имя первым из четырёх, — одинаково почитаемы и вызывают зависть не только у тех, кто работает на него и вместе с ним, но и у целых легионов юристов этой страны, которые делают закон тем, чем он стал, и, больше чем представители любой другой профессии, формируют будущее Америки. Он бесстрашно вставал против самых богатых корпораций и проламывал их, казалось бы, непроницаемые обороны. От имени женщины, пережившей сексуальное насилие, он подал в суд на человека с состоянием в сорок миллиардов долларов, на олигарха, которого считали неприкасаемым, — и добился мирового на четыреста миллионов. Он свалил сенатора и губернатора и, благодаря работе pro bono, возможно, внёс значительный вклад во внезапное падение президента.

Линдману шестьдесят восемь; он плотный, массивный мужчина — но по всему видно, что в форме. Когда секретарь провожает Кэти в ультрасовременный кабинет адвоката с его контрастной выставкой древних терракотовых фигур лошадей времён династий Сун и Тан, Линдман вскакивает из кресла, как двадцатилетний. Он обходит стол, быстро подходит к ней, берёт протянутую руку в обе свои и выражает сочувствие с такой грацией и рыцарственностью, какие позднейшие поколения почти утратили.

В этом огромном гнезде есть две зоны для приёма клиентов. В первой — два дивана и два кресла. Вторая куда меньше: четыре кресла у стены окон, которые открывают панораму — от пола до потолка — на более низкие здания мегаполиса и дальше, к далёкому морю.

Столкнувшись с таким видом, человек с тяжёлой акрофобией мог бы лечь ничком на пол, охваченный парализующей паникой. Адвокат проводит Кэти к креслам ближе всего к стеклянной стене; они садятся друг напротив друга.

Лицо у Линдмана широкое, нестандартно красивое; морщины на нём говорят скорее об опыте, чем о возрасте. Голубые глаза необычайно ясные. Прямота его взгляда даёт понять: каждое её слово для него важно, — и Кэти кажется, что перед ней искреннее сочувствие, а не навязанная жалость.

Он тщательно ознакомился с её испытанием, но хочет услышать всё от неё — подробно. Она выговаривается с большим чувством, чем собиралась, но без слёз.