Их наглость её не удивляет. С подобными она уже сталкивалась — почти три года назад. Тогда, правда, эта новая волна фашистов хотя бы немного старалась притворяться чем-то иным, не тем, чем была на самом деле. Теперь же, похоже, в этой истории они решили, что их время пришло: можно поступать как вздумается и не думать об ответной реакции.

Лестница Иакова — её последний редут. Она не может рисковать тем, что у неё его отнимут. Если она позволит им обыскать грот, возможно, они уйдут — как сказал Зенон. Ей нужно только, чтобы они убрались.

Несмотря на события вчерашнего дня и сегодняшнего утра, покой острова можно вернуть. Она сможет жить так, как ей хочется, как ей нужно. Она сможет выполнить Обещание. Она должна верить, что это правда, потому что больше у неё ничего нет.

Чайки и лис

Возвращаясь от грота — с севера на юг по Лестнице Иакова, — Кэти позволяет себе тлеть медленным гневом, который так и не разгорается дальше простого раздражения. Жизнь научила её: ум устаёт, а дух мрачнеет, если тратить силы и время на раздувание злости — когда причина ярости либо человек, на которого никак не повлиять, что бы ты ни делал, либо злокачественная сила в обществе, которая, если её тронуть, накроет тебя и растворит в метастатическом безумии. Терпение, ровность и надежда полезнее злости; поэтому, вопреки свидетельствам обратного, она всё ещё верит, что мир сотворён с замыслом — и замысел этот не в торжестве зла.

Снова и снова по пути от грота к бунгало она останавливается, охваченная интуитивным ощущением: её остров изменился. Скальные выступы, остававшиеся одинаковыми сотни лет, будто бы в неуловимой манере были заново вылеплены. Подлесок, деревья, то, как солнечный свет струится сквозь ветви и кроны, — всё не совсем такое, каким было в это же время вчера. И хотя перемены не разительны, они глубоки и ужасны.

Она воображает: так, наверное, чувствует себя человек, если уедет в отпуск на месяц, а по возвращении обнаружит тонкие признаки — но никаких прямых доказательств — того, что в его отсутствие здесь жил незваный гость.

Конечно, это всего лишь реакция на то, что её драгоценное одиночество было нарушено агентами ISA и тем, кого бы они ни искали. Скалы и деревья не изменились, не изменилась тропа, по которой она идёт, не изменился и дом из местного камня, который уже виднеется за последними вечнозелёными.

И всё же… Ощущение неправильности покалывает, словно под череп каким-то образом забилась колючка.

Когда тропа выходит из леса и Кэти ступает на луг позади дома, она слышит чаек. Высокое, тонкое ки-и-ил их полётных криков. Взвизги и короткие, возбуждённые вскрики тех, кто на земле и в безумии кормёжки.

На верхней площадке бетонной лестницы она смотрит вниз, на пляж и мелководье, где, пожалуй, с десяток кольцеклювых чаек обжираются дохлой рыбой, которую за ночь вынесло на берег. Другие носятся над головой — белые воздушные змеи, а чёрные кончики крыльев кажутся острыми, как осколки кремня.

Скоро птицы оставят от рыбы лишь силуэты из хрупких костей, которые мягкие озёрные приливы унесут, разберут по частям и растворят.

Внимание Кэти уходит дальше пляжа — к лодочному сараю, к причалу, который тянется вдоль его стены и ещё футов на пятнадцать уходит в воду. На конце этого пирса сидит что-то маленькое и пушистое, спиной к ней. Оно поворачивает голову, будто чувствует на себе взгляд, — и она понимает, что это лис.

Никогда прежде она не видела лиса у лодочного сарая — хотя это не значит, что они не рыскали там по ночам, когда голодны и охотятся.

Лисы едят падаль, а ещё бросаются на птиц, чтобы взять их врасплох. Но этот экземпляр, по какой-то причине, ни к одной из этих лакомых целей интереса не проявляет.

Когда лис снова поворачивает голову и смотрит на озеро, контраст между шумной, разнузданной птичьей стаей и созерцательным зверем на конце пирса усиливает ощущение Кэти: её маленький мир, обёрнутый водой, чуть-чуть сбился с курса, словно лодка, которая лениво рыщет при одном лишь предчувствии надвигающегося шторма.

Она спускается по лестнице к берегу, а потом поднимается по ступеням на причал. Держась ближе к перилам, чтобы дать лису возможность проскочить мимо неё, если он решит бежать, она медленно подходит.

Когда остаётся футов двадцать, она уже наверняка знает: это Майкл Дж.

Она в десяти футах от него, когда он снова поворачивает голову и смотрит на неё. Она не решается подойти ближе, чтобы не напугать. Шерсть у него рыжеватая, в чёрную и серую крапинку, а на горле — белая манишка; белая шерсть выстилает его всегда настороженные, торчком поставленные уши.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

После долгого пристального взгляда он ложится, вытянув передние лапы, подняв голову, и глядит под самой нижней горизонтальной перекладиной перил — туда, к озеру. К Рингроку.

Кэти видела, как лисы резвятся в игре и как подкрадываются к добыче. Видела, как они вынюхивают лесные тропы и луга, читая новости дня. Но никогда она не видела, чтобы лис медитировал — а именно этим, кажется, и занят Майкл Дж.