Десяти музыкантам отвели сцену, обтянутую чёрным бархатом, во внутреннем дворике, украшенном, пожалуй, двумя тысячами чёрно-белых воздушных шаров; двери со всех сторон были распахнуты, чтобы музыка заливала весь дом. Гул разговоров мужчин в смокингах и женщин в роскошных платьях перекатывался громче, чем играла группа. Изобилие декольте, уходящих в пещерные глубины, было вдохновляющим свидетельством мастерства бесчисленных пластических хирургов Ньюпорт-Бич. Официанты в ливреях скользили среди бриллиантовых и заботоксенных гостей, без усилия нося подносы с лучшими винами и закусками. Одни пили шампанское, шардоне или каберне, другие ели креветки на шпажках, леденцы из ягнятины или кусочки ахи в васаби-соусе. Юные сильфы в чёрных облегающих футболках и легинсах с почти сверхъестественной грацией освобождали гостей от пустых бокалов, шпажек и запачканных салфеток. В разных уголках особняка женщины, переодетые цыганками, гадали по руке, раскладывали таро и, возможно, за отдельную плату насылали проклятия на врагов гостей. Огромный бассейн, должно быть, сначала осушили, а потом наполнили солёной водой — иначе два дельфина, резвившиеся в нём, давно бы умерли. Усатый мужчина с эспаньолкой, с фальшивыми рогами, приклеенными ко лбу гримёрным клеем, и с красным резиновым хвостом, торчавшим из-за пояса брюк, крутил шарики-зверушек; он бы выглядел не к месту, если бы не использовал баллоны с кислородом, надувая ими разнообразные презервативы для своего зверинца, но где бы он ни появлялся, его встречали шквалами хохота. Три или четыре раза Бенни услышал, как кто-то говорит: мол, весь этот балаган — точь-в-точь «Великий Гэтсби», а значит, эти люди никогда не читали роман Фицджеральда.

Снова держась за руки — главным образом, чтобы не разлучиться и не потеряться навсегда в этом море веселья, — Бенни и Харпер пошли за Спайком: с высоты своего роста он высматривал Оливера Ламберта, фотографию которого Хэнди Дюрок раньше нашёл в интернете. В конце концов адвоката обнаружили на кухне — похожей на кухню в доме Дюрока, но большей, — где суетливая команда поваров трудилась, чтобы гости весь вечер имели что закусывать, сопровождая избыточное потребление алкоголя. Воздух был так густо прошит вкусными запахами, что Бенни не удивился бы, если бы прибавил фунт просто от одного дыхания. Ламберт стоял у одного из островов, пробовал что-то только что из духовки и беседовал с кейтерщиком Чазом Шампленом — тем самым, чей дом Бенни когда-то выставлял и продал.

Спайк подошёл к адвокату и положил руку ему на плечо. Ламберт, жуя, поднял глаза; Спайк наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Адвокат сглотнул, и лицо у него сделалось стеклянным. Обняв его за плечи по-братски, Спайк вывел Ламберта из кухни по чёрной лестнице.

Бенни улыбнулся Шамплену.

— Отлично всё устроено.

Он и Харпер последовали за крэгглом и его пленником наверх, по коридору, в одну из гостевых спален. Харпер закрыла дверь, а Спайк мягко усадил Ламберта на край кровати.

В пятьдесят у адвоката была уложенная грива тёмно-каштановых волос — как будто ему двадцать; всё ещё гладкое, но уже опытное лицо тридцатилетнего юриста; ядовито-метилово-зелёные глаза столетнего человека, который сто лет смотрел на злые дела — свои и чужие; аристократический нос бостонского брахмана; сочный рот прирождённого распутника; и выдающаяся челюсть гордого докера. Казалось, его сшили в лабораторном эксперименте — красивее, чем существо, которое Виктор Франкенштейн поднял к жизни, — но спроектировали так, чтобы он был всем для всех и ничем надёжным.

Сев, Ламберт оглядел комнату, явно не понимая, как и зачем он здесь оказался. Потом он перевёл взгляд на Харпер, оценил увиденное, пришёл к странному выводу, что его пригласили в менаж-а-катр, подмигнул ей и похлопал по матрасу рядом с собой.

— Фу, гадость, — сказала Харпер. — Спайк, быстро обработай эту жабу, и пошли отсюда. Я не хочу дышать одним воздухом с ним дольше, чем придётся.

Если Ламберт ещё и был слегка в тумане крэгглового заклятия, харперовская реплика мигом вернула его к реальности. Он начал вставать, но снова сел, когда Спайк положил огромную ладонь ему на грудь и вежливо переустановил на место.

Вдруг осознав, что даже человек его положения и власти может быть в опасности в собственном доме, Ламберт зашарил рукой в одном кармане брюк смокинга, потом в другом. Он, похоже, ещё не испугался — только раздражался.

Спайк с фокусническим блеском показал предмет размером с тюбик помады. Откинул крышечку, под ней оказалась кнопка.

— Если я нажму, сколько телохранителей прибежит?

— Откуда это у вас? — потребовал Ламберт. — Вы не имеете права! Кто вы такой? Кем вы себя возомнили?

— Я бы сказал — не меньше восьми охранников на мероприятии такого масштаба. Двое должны были всё время быть у тебя в поле зрения. Но ты чувствовал себя настолько в безопасности в толпе себе подобных, что поставил всех восьмерых по периметру.

— Вы из этого дома не выйдете. Вы не уйдёте. Вам конец.

Голос Спайка сделался более крэггловым.

— Не будь занудой. Я не терплю зануд. Я люблю веселиться. А ты не весёлый.

Он повернулся к Харпер и Бенни.

— Я чего-то не вижу? Он сейчас весёлый, а я просто не понимаю?

— Он вообще никакой не весёлый, — сказала Харпер.

— Ты совсем не весёлый, — сказал Бенни адвокату. — Ты разрушил мою жизнь. Я тебе ничего не сделал, а ты пришёл и разрушил мою жизнь.

Ламберт вскинул подбородок и посмотрел с таким оскорблённым видом, будто сама жизнь человека столь ничтожного, как Бенни, не могла быть ему интересна.

— Разрушил твою жизнь? С какой стати мне разрушать твою жизнь? Я тебя никогда не встречал. Я даже не знаю, кто ты.

Адвокат и впрямь звучал так, словно недоумевал искренне, но Бенни уже не обманешь так легко, как раньше. Когда выясняется, что твоя мать — совсем не тот человек, которого ты в ней видел; когда она бы вызвала отлов, посадила тебя в приют и сдала как проблемного, будь ты не человеком, а псом; когда она выкинула тебя из жизни в тринадцать — всё наивное, что ещё держалось в сердце, смывается так же резко, как содержимое вакуумного туалета космического шаттла.

— О, ты знаешь, кто я, — сказал он Оливеру Ламберту. — Ты давил на Хэнди Дюрока и на других, чтобы сделать меня неперсоной. Я Бенджамин Кэтспо.

Недоумение Ламберта раздулось до изумления.