— Я уже сказала тебе больше, чем, вероятно, скажу за ближайшие две недели. Если тебе понадобится или захочется чего-то, что не относится к срочным делам, изложи свою просьбу письменно, а не приходи ко мне с ней, и прикрепи её к дверце холодильника магнитом в виде заморыша из романа Диккенса. Тебя устраивают условия в том виде, в каком я их изложила?

— Да.

— Есть вопросы?

— Нет.

— Ты мне уже нравишься, мальчик. А теперь иди и будь счастлив, как я.

У доктора Фернзеен Либхабер было два увлечения, которым она предавалась со всей полнотой, и от этого становилась настолько счастлива, что временами даже начинала петь — что-нибудь бодрое вроде «What a Wonderful World», «Somewhere Over the Rainbow» или «Crocodile Rock». Первой её страстью была еда. В молодости и даже под конец своей карьеры она была высокой и худой, немного вытянутой лицом и долговязой, но всё же привлекательной. Теперь же она стала такой круглолицей, румяной и дородной, будто была миссис Санта-Клаус: по-матерински уютной и забавной на вид именно потому, что сама была довольна жизнью. Двигалась она так легко, словно всё время пританцовывала. Вторым её увлечением было телевидение. В каждой комнате стоял телевизор с экраном настолько большим, насколько это вообще позволяло пространство. Дни напролёт она смотрела телеигры, старые кинокомедии, популярные комедийные сериалы прошлых десятилетий и конкурсы талантов. Она говорила, что, если набить голову произведениями смеха и беззаботного веселья, возможно, удастся вытеснить из неё всё то, что ей хотелось бы никогда туда не впускать.

За эти пять лет Бенни прочёл все многочисленные романы, собранные доктором Либхабер. По книгам, которые ей нравились, он узнал о ней больше, чем из общения с ней самой. Скорее учившийся сам, чем проходивший домашнее обучение, он жил у неё в доме так, словно они были двумя отшельниками в одной обители. За все эти пять лет он не завёл ни одного друга, кроме тех знакомцев, которых обрёл на страницах любимых историй. Если вспомнить, какой была его прежняя жизнь под крышами Большого Эла, Козимы Спрингбок и Джубала Кэтспо — где его обучал Мордред Меррик, — этот период подарил ему покой, какого он прежде не знал: рядом не было социопатов и тех мрачных драм, которые они так искусно сочиняют. В этом одиночестве было что-то целебное; те годы стали для него временем исцеления.

Разумеется, всё это оборвалось внезапно.

Когда пятилетний контракт доктора Либхабер с Наоми истёк, добрый доктор сказала:

— В пятницу к полудню, в день твоего восемнадцатилетия, в моём доме тебя уже быть не должно. Ты был образцовым жильцом: чистоплотным, тихим, ни в малейшей мере не обременительным. Я желаю тебе всего хорошего, но почувствую облегчение, когда избавлюсь от тебя. Все пять лет в тебе было нечто, что меня тревожило. На втором году твоего пребывания здесь я поняла, что именно. Доброта. Сплошная, ничем не разбавленная доброта. Ты слишком хороший, чтобы быть настоящим. Всю жизнь я прожила среди притворщиков, позёров, самозванцев и обманщиков. Я знаю, чего ждать от подобных людей. И вот что невероятно: где-то к середине четвёртого года я осознала, что твоя доброта — подлинная. Ни в малейшей степени не притворная. И это выбило меня из равновесия ещё сильнее, чем мысль, что ты можешь оказаться чудовищем, маскирующимся под ангела. Я видела, что жизнь делает с теми, кто в общем-то добр, но всё же намного менее добр, чем ты. Они страдают. А я страдать не желаю. Опасаясь, что твоя доброта может оказать на меня разрушительное влияние — что, так сказать, немного ко мне пристанет, — я стала ещё усерднее избегать тебя и в уединении упражнялась в злых мыслях о тебе и о мире вообще.

Озадаченный, Бенни сказал:

— Но ты и есть добрая. Ты всегда была очень добра ко мне.

Выражение отвращения на лице доктора Либхабер больше подошло бы к случаю, если бы Бенни швырнул в неё пригоршню фекалий.

— Не взваливай на меня это бремя, молодой человек. Я эгоистичная старая сука, и мне нравится, кто я есть. И не вздумай пытаться меня переделать. С этого момента и до пятницы в полдень мы больше не увидимся и не обменяемся ни единым словом.

Так и вышло.

В четверг утром в дверь позвонил адвокат по имени Эммет Спойлз. Худой и безволосый, он был похож на геккона в костюме. Его сопровождала томная нотариус по имени Имоджин Мотт. Бенни провёл их в гостиную. Мистер Спойлз представлял Наоми Кэтспо. Он привёз банковский чек на 206 455 долларов. Эта сумма предназначалась Бенни в качестве подарка, чтобы помочь ему начать взрослую жизнь.

— Чтобы получить его, — сказал Спойлз, — вы должны подписать соглашение о неразглашении, отказ от претензий и другие документы, которых требует ваша мать.

— Хорошо, — сказал Бенни.

— Сначала вы должны прочесть их — здесь, при мне и при мисс Мотт, которая засвидетельствует вашу подпись. Вы тем самым подтверждаете, что это акт чистой щедрости и что вы не имеете законных прав на состояние вашей матери ни при её жизни, ни после её смерти.

— Конечно, — сказал Бенни.