Думая обо всём этом, я сижу у себя в кабинете — если, конечно, это можно назвать кабинетом. Скорее это уголок с ноутбуком и стеллажом для расходников.

Уткнувшись носом в монитор, я сверяю записи на завтра. Экран весь в цветных пометках: кто когда придёт, у кого сложный клиент, кому нужно напомнить про оплату за материалы.

Смотрю на эту красоту, подперев подбородок кулаком.

В дверь стучит Настя, администратор салона, и, не дожидаясь ответа, заходит.

— Оксан Дмитриевна, у нас проблема, — слышно, что она нервничает, что свойственно ответственным людям, как она. — Лера не выйдет сегодня.

— Что случилось?

— Сынишка температурит. Она в панике, говорит, к врачу побежала.

Смотрю на экран. У Леры сегодня два клиента.

Я помню это ощущение, когда Ирочке было месяцев восемь и она подхватила какую-то дурацкую инфекцию, а я стояла посреди квартиры с градусником в одной руке и телефоном в другой, не зная, что делать и кому звонить.

И это я ещё не была привязана к работе, как, например, Лера, которая тащит ребёнка одна. Отец ребёнка некрасиво её бросил прямо перед родами, мы её всем коллективом утешали.

— Записывай её клиенток на меня, — говорю я, уже прикидывая, как перестроить свой день.

— Так у вас же весь день расписан… — неловко топчется на пороге Настя.

— Значит, будет плотнее, — я закрываю ноутбук с улыбкой на лице. Для меня важна позитивная рабочая атмосфера. — Лере скажи, чтобы не переживала, хорошо? Ребёнок важнее всего.

Настя кивает, но медлит в дверях.

— Вы всегда так, Оксана Дмитриевна. Себе в убыток, а нас прикрываете, чуть что…

— Не в убыток, — отвечаю я, вставая. — Просто я очень хорошо помню, каково это — быть одной с больным ребёнком.

День в работе проходит быстро, я такое люблю, только вот домой я приезжаю уже никакая.

Спина ноет так, будто я весь день таскала мешки, а не сидела над чужими ногтями — но это та усталость, которая не давит, а приятно расползается по телу.

Я сегодня сделала три сложных наращивания и один маникюр, который получился настолько красивым, что клиентка сфотографировала руки прямо в кресле. Улыбаясь этой мысли, я поднимаюсь в спальню по лестнице.

Дома тихо. Ира ночует у подружки Кати. Значит, дома никого, и я могу заслуженно отдохнуть.

На середине лестницы я вдруг ловлю странное — воздух наверху влажный.

Ничего не поняла, откуда пар? Что-то сломалось?

Иду дальше, и звук становится отчётливее: шумит вода. Включен душ?

Первая мысль — это Ира. Может, забыла что-то и вернулась? Хотя это бессмысленно, я же знаю, что она у Кати, но мозг в такие секунды хватается за самое простое объяснение.

Я толкаю дверь спальни, так как понимаю, что работает именно мой душ. Поправка, работал и только что замолк.

И ровно в этот момент из ванной выходит… Федя.

Совершенно голый, в чём мать родила, с мокрыми волосами. И двигается так уверенно, как будто это по-прежнему его дом. А также его ванная, его полотенце, которое он даже не потрудился взять из шкафа.

— Ты что, обалдел?! — вскрикиваю я от возмущения.

Он поднимает на меня спокойнейший взгляд, словно его ни капли не мучает совесть за вторжение в мой дом. Мой!

— И тебе привет, Оксана, — у него хватает наглости начать меня разглядывать, как кот сметану. — Как дела?

Глава 18.

— Отвратительно. У меня дома чужой и голый, мать его, мужик! — бросаю сумку на кровать и прикладываю ко лбу холодные ладони. — Ты, Корсаков, вкрай обалдел, — почти рычу.

— Да какие же мы чужие? — Федя мне подмигивает. — Полотенце не подашь?

— Не подам. Потому что если оно попадет ко мне в руки, я тебя им либо отхлестаю, либо придушу, дурака.

Отворачиваюсь и злыми шагами подхожу к окну, чувствуя, как все тело дрожит от усталости. Вот буквально каждая клеточка.

— Скучал по твоему острому языку, Оксан, — шутовски произносит он и, судя по звуку, открывает дверь шкафа, в котором я, как и раньше, храню чистые полотенца. — Скучал, хотя не думал, что это возможно. Только ты так красиво словами бить умеешь…

— Одевайся и уходи, — рука сама находит кулон на шее и начинает его теребить.

Больше ничего я ему говорить не собираюсь, перебьется. Иначе все закончится таким скандалом, что он вмиг перестанет скучать по моему острому языку.

— Оксан, — уже серьезнее звучит он. — Пять лет не виделись, а ты со мной даже не поздоровалась и толком не смотришь.

Его слова заставляют меня сильно злиться, потому что он не ведает, о чем говорит.

— Федь, — я даже не поворачиваюсь. — Не поверишь, я бы тебя еще лет двадцать не видела. Ты оделся?

— Одеваюсь, — бурчит в ответ, и по его шагам я слышу, как он ко мне подходит со спины.

— Что ты творишь? — разворачиваюсь и рявкаю на него, как разъярённая фурия.

Спасибо, что он теперь хоть в штанах! Так бы и заложила его молодой, горячей и безотказной в постели супруге. Нет, какого черта приперся ко мне, а?