— Я избавлялась от мусора, Федя, а не от воспоминаний. Не придумывай, — беру из вазы с фруктами мандарин и принимаюсь медленно его чистить. — Тебе вообще повезло, что никак руки не доходили выбросить коньяк.

— Повезло так повезло, — он наполняет рюмку до края, возвращает бутылку на стол, но пить не спешит. Временит по какой-то причине. — Ты слышала шутку про то, что для женщины второй брак — это всегда апгрейд, а вот мужики после первого развода быстро понимают, что совершили непростительную ошибку?

Задав мне этот странный вопрос, Федя поднимает на меня совершенно трезвый взгляд, и это пугает. Лучше бы он пьяным размышлял на такие темы, я бы даже внимания не обратила.

Чтобы дать себе время на раздумье, отправляю в рот сразу половинку мандарина. Жую.

— Нет, не слышала, — притворяюсь, что нахожу на столешнице пятнышко, и полирую его рукавом. — Думаешь, правда? — честное слово, меня чёрт за язык дёргает его об этом спросить.

— Думаю? — усмехается он и опрокидывает в себя стопку коньяка, словно это вода. Помолчав, он громко ставит рюмку на стол и тяжело говорит: — Я не думаю, Оксан, я знаю.

Глава 22.

Я замираю на мгновение, но решаю пропустить его слова мимо ушей. Мало ли что у пьяного на языке?

Да вот только он не пьяный. Не пьяный, и я это понимаю по его внимательным и трезвым глазам, что не перестают на меня смотреть.

Две рюмки коньяка, которые разделяет плотный ужин, — это не то, что может уложить на лопатки такого бугая.

— И ты не спросишь меня, откуда такой вывод? — он относит стопку к раковине и, вымыв её, ставит в сушилку для посуды. Моет руки и поворачивается ко мне.

Я ловлю себя на том, что хочу одного — чтобы он поскорее ушёл и больше не разговаривал со мной на странные, околобрачные темы. Я для себя ту страницу закрыла давно, так что втянуть меня даже в гипотетические размышления — идея гиблая.

Но любопытство, как ни крути, всё-таки гложет. Он-то явно решил со мной поговорить, пусть и завуалированно, о проблемах своего брака…

Но тогда при чём тут поговорка про первый и второй брак?

И почему со мной, с бывшей женой, ему вдруг приспичило говорить на такую личную тему?

— Нет, не спрошу. У каждого есть право на своё мнение, — пожимаю плечами. — И я уже не говорю про личный опыт, который часто может отличаться даже от самых стереотипных народных мудростей.

— Красиво сказала, — Федя усмехается, сверкая белыми зубами. — Ладно, не буду тебя больше доставать. Понимаю, что сам напросился.

— Ничего страшного.

— Просто… — начинает он и осекается. Смотрит на меня. — Вы для меня с Ирой не чужие, понимаешь?

— Она твоя дочь, — сразу же перевожу фокус на неё. — Конечно, я как мать тебя прекрасно понимаю…

— Нет, Оксан, — он всё-таки торопится меня поправить. — Я не о том. Вы моя первая семья, настоящая и… — он качает головой и улыбается собственным мыслям. — Всё у нас с тобой тоже было по-настоящему, и проблемы казались серьёзными, и радости были настоящими, яркими. Я был очень счастлив, но не понимал этого до конца. Странно. Жаль, что не было мозгов тогда ценить всё, что у нас было… И да, годы рядом с тобой сыграли свою роль.

— Какую роль? — сердце грохочет в груди.

Я не хочу больше слышать ни одного слова из его уст, но одновременно с этим хочу знать, что он думает. Потому что его слова правдивы, и у нас правда есть багаж из прошлого, которое в своей основе было счастливым.

Поэтому и у меня не получилось ненавидеть Федю. Несмотря на его измену, большая часть меня понимает, что как муж, отец и просто человек он десятки, если не сотни раз доказывал мне, что он достойный человек.

Достойный… и всё-таки изменил с двадцатилетней блондинкой с кукольным голоском.

— Ты мне родная, — говорит он.

— Ясно, этому столику больше не наливать, — отшучиваюсь, потому что мне не нравится, куда клонит разговор.

— Ты же понимаешь, что я не пьян? — он щурит веки и подходит ко мне.

— Федь, — выставляю ладони вперёд. — Тебе не ко мне поближе, а в прихожую пора. Прости, но завтра у меня рабочий день, я не могу с тобой философствовать полночи.

— Понял, извиняюсь, — он тут же делает несколько шагов назад. — Помнишь, как мы раньше часами могли разговаривать обо всём на свете? Я бы с тобой пофилософствовал.

— Жена ревновать будет, — наконец выдаю я, чтобы приземлить его.

И у меня получается, только реакция у Феди какая-то странная. Он не похож на мужчину, который вдруг вспомнил, что у него есть жена, о чувствах которой надо заботиться.

Нет. Вместо этого его лицо как будто застыло.

— Жена, — он произносит это слово так, словно оно несёт в себе неприятный смысл. — Жена, с которой мы только и делаем, что собачимся…

— Федь! — я была в миллиметре от того, чтобы хорошенько на него рявкнуть. — Я тебя прошу, ни при мне, ни тем более при Ире не разглашай детали своей личной жизни. Это важно. Ира тебе дочь, а не подружка, с которой можно делиться проблемами такого плана…