Меня будто бы наотмашь ударили по лицу грязной, мокрой, вонючей тряпкой. А затем пнули, как ненужную подзаборную псину, что так некстати и по собственной глупости искала любви и тепла.

Хотелось немедленно унести отсюда ноги. А как? На меня уже косилась мать с подозрением. Да и немудрено — у меня от всего этого ужаса воспалились глаза, а на них навернулись слезы. Я протяжно выдохнула и пожала плечами, стараясь хотя бы как-то замести следы:

— Бабушку вспомнила. Тяжело…

Родительница приняла мои слова на веру и кивнула, напрочь забывая обо мне.

И слава богу.

Потому что я не могла смотреть куда-то, кроме Кирилла и Эвелины, которые сидели так интимно близко друг к другу. Тонкие пальцы девушки снова и снова касались парня, а он не возражал. Не отталкивал ее. Вот она пошла дальше — наклонилась к нему вплотную, почти скользя пухлыми губами по его виску, и что-то прошептала.

И только тогда я поймала его взгляд.

Абсолютно равнодушный. Пустой.

Чужой!

В этот момент внутри меня что-то лопнуло. Жаркая, ядовитая, черная и гремучая волна всепоглощающей ревности захлестнута меня с головой, выжигая во мне все светлое и чистое, что испытывала к братьям Ремезовым.

Все покрылось толстым слоем пепла.

Я хотела подойти ближе, оттолкнуть эту девчонку от моего парня, вцепиться в ее идеальные каштановые пряди и таскать ее за них, пока не вырву их с корнем. И кричать! Кричать ей, чтобы она убрала руки от моего Кира и никогда более не смела к нему прикасаться.

Я сошла с ума?

Да. Именно так. Потому что Кир никогда не был моим. Да и Арс тоже не был.

Я перевела глаза на блондина и ничего, кроме зияющего голубого вакуума, в них не увидела.

Я прикусила кончик языка так сильно, почти до крови, чтобы заглушить вой разбитого вдребезги сердца. Но тщетно! Оно так громко плакало. Ему было так невыносимо мучительно оттого, что мы с ним оказались ненужными. Да только боль физическая не могла заглушить ту, что распирала меня изнутри.

Почему она?

Почему этой девушке было позволено находиться здесь сразу, а мне нет?

Они ведь бывшие? Или нет? Или это я только так думала?

А теперь вот я приехала сюда без приглашения, да еще и до кучи сама напросилась. Прилепилась как банный лист к заднице. Стояла тут, захлебывалась отчаянием и выглядела до ужаса жалкой терпилой и убогой прилипалой. А по факту? Я была здесь лишней — девчонкой, которая слишком много о себе возомнила.

Как раз на этом самом месте в палату вошел врач-онколог, на вид лет пятьдесят с хвостиком, седой. Покивал всем нам, открыл карту, очевидно, с историей болезни пациентки и, будто бы извиняясь, посмотрел на парней.

Михаил и мать оттеснили меня в угол палаты.

А дальше, мне осталось лишь только слушать, насколько плохи дела у Нины Ремезовой. И каждое слово било током, а мотор за ребрами корчился от жалости, видя, как больно было внимать словам врача Арсу и Киру.

— Что ж, позвольте, я буду говорить прямо и честно: организм Нины Семеновны отравлен продуктами распада раковой опухоли. От падения она получила не просто механическое кровоизлияние в головной мозг, а сочетание отека мозга на фоне метастазов и падения. Реакций на стимулы мы так и не добились.

— То есть..., — шагнул вперед Арсений, и голос его дрогнул, — она уже не проснется. Так?

— Я не могу говорить наверняка..., — замялся врач, а Кир бесцветным голосом просипел.

— Здесь нет кисейных барышень, док. Говорите, как есть.

— Что ж, — кивнул онколог и поправил очки на переносице, — к сожалению, вероятность выхода из комы при таком сочетании отягчающей симптоматики крайне мала. Метастазы, отек, тяжелая почечная недостаточность и интоксикация — это лишь верхушка айсберга. Главная проблема — это прогрессирующее онкологическое заболевание, которое уже не поддается контролю.

— И ничего нельзя сделать? — дернул подбородком Арс, в шоке проводя руками по посеревшему лицу.

И врач ответил ему. Мягко. Но твердо.

— Нет. Мы на той стадии, когда активное противоопухолевое лечение просто не имеет смысла и только ухудшит качество того небольшого времени, которое еще осталось у Нины Семеновны.

— Блядь! — гаркнул Кир, на психе рассекая воздух ладонью.

Было сделал ко мне шаг, но тут же замер. Оглянулся, словно бы не понимал, где он находится, а затем сжал руки в кулаки, в полнейшем отрицании качая головой.

— Ей больно? — перевел он затравленный взгляд на свою мать, которая неподвижно лежала под множеством трубок.

— В коме она не ощущает боли так, как мы с вами. Но ее организм испытывает колоссальное напряжение. Ее печень почти не работает, мозг сильно поражен. Мы, разумеется, даем препараты, которые снимают отек, поддерживают давление и обезболивают...

— Так больно или нет? — почти прорычал Кир, а у меня от его таких неприкрытых страданий все-таки сорвалась слезинка с глаз.

А за ней и вторая.