Мы со старшиной крались меж деревьев, стараясь не шуметь. Дорога впереди действительно была — узкая, заросшая кустарником. Видать, слишком редко ей пользовались. А в конце её, метрах в трёхстах от нас, виднелись крыши домов.

— Похоже, это и есть Самолюбово, — тихо произнёс старшина.

Мы вышли к краю леса и залегли в высокой траве, внимательно наблюдая за деревней. Деревня и правда была крошечной — всего несколько изб, но в центре, чуть поодаль от остальных построек, возвышался старый двухэтажный особняк. Каменный, с колоннами у крыльца, он резко контрастировал с деревянными крестьянскими домишками.

Видимо, когда-то здесь находилось имение какого-нибудь местного помещика-барина, а теперь — просто большой дом с частично выбитыми окнами и покосившейся крышей.

— Немцев не видно, — прошептал я, до рези в глазах вглядываясь в даль.

— По идее, и не должно их тут быть… - задумчиво произнёс старшина. - Но немец шпарит будь здоров. Могли запросто нас обогнать, пока мы по лесам таскались.

— Дворы вроде жилые... Дым из трубы идёт — вон, из крайней избы. И собаки где-то лают.

Мы ещё минут двадцать лежали в траве, наблюдая за деревней. Ничего подозрительного не происходило. Где-то громко замычала корова, а из крайней избы вышла старуха в огород.

— Подойдём ближе, — решил старшина.

Мы поползли к деревне, стараясь не светиться. Бабка тем временем скрылась в избе. Вот к ней-то мы и направились. Дверь скрипнула, когда я её приоткрыл, пропуская в сени Матвеича. Внутри было темно, пахло кислыми щами и прелой соломой.

На лавке у печи сидела старуха — маленькая, сморщенная, с платком, сползшим на затылок. Она подняла на нас глаза — выцветшие от возраста, слезящиеся, но страха в них не было никакого.

— Ой, соколики... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Свои!

— Свои, бабуль, свои, — тихо ответил старшина, опуская винтовку. — Немцев в деревне нет?

Старуха замотала головой:

— Сказывають, шо не дошли ишшо до нас ироды. Держат их пока ребятки.

— Много вас в деревне-то осталось? — спросил я.

— Да какое... — Махнула бабка морщинистой рукой. — Человек двадцать, может, двадцать пять... Не считала точно. Всё старики, да бабки. Молодёжь-то вся либо в армию, либо в вакуацию. А куды нам, старикам? Гроб, что ли, везде с собой таскать? Помрем, так в родной землице. Сколь нам осталось-то?

Дверь распахнулась и в избу вошёл старик — высокий, худой, с длинной седой бородой почти до пояса и клюкой в руке. Он прищурился, разглядывая нас, потом кивнул:

— Из окружения, робятки?

— Из окружения, дед, — подтвердил старшина. — К своим пробиваемся.

— К Рославлю тады вам надо, сынки... — протянул старик. — Там чичас наши стоять.

— Как бы нам туда побыстрее попасть? — спросил Дорохов.

— Есть короткая тропа через лес, — сказал старик, усаживаясь рядом с бабкой на лавку. — Старая, охотничья. Через болота, по гатям. Мы по ней ещё при бывшем хозяине поместья князе Друцком-Соколинском ходили — лес валили, смолу возили. Она выведет вас к Остру, а там уже до служивых рукой подать. Только аккурат по старым засекам идтить надо – Душатинская трясина спешки не любит.

— А далеко по ней идти? — спросил я, переглянувшись со старшиной.

— Если идти тихохонько, не спеша, а выйти к заутренней[1] - к полудню на месте будете.

— А если сейчас выдвинемся? – спросил старшина.

— А вот ночью в гать лучше не соваться, - качнул головой старик. – Оставайтесь у нас на ночёвку, передохнёте, а уж как рассветёт – и пойдёте. Я вам баньку истоплю, раны перевяжете, - продолжал уговаривать старик, и я понимал, что он прав. Отдых нам не помешает.

Старуха тем временем уже хлопотала у печи:

— Да вы присядьте, соколики, присядьте... Хоть похлёбки горячей похлебайте. У нас тут и хлебушек найдётся, зелень свежая… всё своё – с огорода...

Мы переглянулись со старшиной. Отказаться от горячей еды после нескольких дней впроголодь было невозможно. Но в лесу оставались еще наши ребята, о чём мы и сообщили старикам.

— Шесть человек еще, — сказал старшина. — Двое легкораненых, а одного на носилках тащим — он без сознания…

Старуха аж всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Да вы что же стоите-то, робяты?! Макар, беги скорей, зови народ! Всем миром вам поможем! И накормим, и в бане вымоем, и…

Старик скоренько поднялся с лавки:

— Я мигом!

Он схватил клюку и, постукивая ей о половицы, вышел из избы.

— А я сейчас картошечки свежей отварю, яичек поджарю... - засуетилась старуха. — У нас и молочко свежее есть, и пирогов напечём...

Старшина повернулся ко мне:

— Коля, беги в лес, веди ребят сюда. А я тут останусь, - понизив голос, добавил он, - прослежу, чтобы всё чин-чинарём было.