Кагами не остановился.

— Немного, — сказал он, не оборачиваясь.

Такеши смотрел ему вслед с выражением, которое у него, видимо, означало неподдельное уважение.

— Немного, — повторил он задумчиво. Потом посмотрел на Куро. — Мы его достали. Немного.

Куро гавкнул коротко — один раз.

— Именно, — сказал Такеши.

Мы с Рейко переглянулись. Она отвернулась первой. Я убрал руку с рукояти.

Полигон четырнадцать остался позади. Коноха жила вокруг — привычная, настоящая, пока ещё мирная.

На год — не больше.

Должно хватить, — подумал я. — Должно.

Глава 16. После

Такеши сел на землю прямо там, где стоял, — медленно, не падая, но с очень контролируемым опусканием, какое бывает, когда тело уже просит горизонтали, но гордость ещё держит позвоночник прямым. Куро и Широ, не сговариваясь, легли по обе стороны от него, прижавшись к бёдрам.

— Полежу, — сказал он, опрокидываясь на спину и глядя в небо. — Резерв в ноль ушёл. Почти.

Я смотрел на него сверху — бледноватый, дышит глубоко, но ровно. Не критично. Просто выработался полностью.

— Помочь? — спросила Рейко, уже убрав клинок в печать.

Такеши слабо махнул рукой — коротко, не глядя.

— Сам. Полежу немного и пойду. — Пауза. — Идите домой.

Рейко переглянулась со мной. Я посмотрел на Такеши, на щенков — оба внимательно следили за нами, как два маленьких стража, — потом кивнул.

— Куро и Широ при нём, — сказал я.

Рейко лишь кивнула.

Мы собрали снаряжение. Перед уходом я задержался на секунду над Такеши — тот смотрел в небо без обиды и без жалости к себе. Выложился полностью и не сожалел об этом — это читалось по лицу.

— Хорошо сработал, — сказал я.

— Знаю, — ответил он, не поворачивая головы. — Иди уже.

Широ тявкнул — тихо, будто поторапливая.

Мы пошли к выходу с полигона. За спиной осталось поле с влажной травой, выжженными следами катона, тёмными полосами суйтона и одним лежащим генином с двумя щенками по бокам, которые смотрели нам вслед с одинаковым серьёзным видом.

У развилки мы разошлись. Рейко — налево, я — направо. Она не сказала ничего на прощание, лишь слегка наклонила голову, что в её системе значило достаточно.

Я пошёл домой, придерживая ножны с катаной на бедре.

Дома пахло едой — что-то тушилось на медленном огне, запах шёл из кухни ещё с порога. Сатоми обернулась, едва я переступил порог.

— Живой, — констатировала она.

— Относительно, — ответил я.

Рёта появился из комнаты — с кружкой, в домашнем, нарочито спокойный. Весь день он держался за повседневные дела, лишь бы не думать о сыне на первом серьёзном испытании; я это видел.

— Как?

— Не провалились, — сказал я.

— Это уже хорошо.

Мать поставила передо мной тарелку раньше, чем я успел сесть, и кивком указала на стул. Я сел, снял ножны, положил рядом. Рёта коротко глянул на катану — так смотрят на вещь, которой рады.

— Послужила? — спросил он.

— Послужила.

Я провёл ладонью по ножнам — жестом, который вскоре войдёт в привычку.

— Я хотел поблагодарить, — сказал я, подняв взгляд на обоих. — Нормально не успел тогда, в день рождения.

Мать отмахнулась было — полупривычным жестом, мол, не нужно. Но я продолжил.

— Это дорого для нас. Я понимаю. Чакропроводящая сталь — не то, что покупают между делом.

Рёта поставил кружку.

— Ты вышел первым из академии, — сказал он. — Мы с матерью решили, что это стоит подчеркнуть.

Сатоми смотрела на меня с тихой материнской гордостью, какую она никогда не показывала громко, всегда вот так — взглядом, чуть приподнятым уголком губ. Что-то внутри потеплело, несмотря на усталость.

— Спасибо, — сказал я снова. По-настоящему.

Мать хмыкнула, поднялась и пошла к плите. Рёта взял кружку.

— Рассказывай, — сказал он. — Что за тест?

Я рассказывал за едой — не торопясь, по порядку. Полигон, три захода, первый провал, разбор в лесу, третья попытка. Водное Обрушение как завеса, Гатсуга всех троих на финале, Рейко с отложенными облаками пепла.

Родители слушали. Отец ловил каждую деталь так, будто за ней стояло что-то большее, чем событие; мать, вернувшись к столу с кружкой, изредка кивала.

— Кагами, — сказал Рёта после паузы. — Ты знаешь, кто он?

— Не до конца.

— Тогда слушай. — Он поставил кружку. — Ученик Второго Хокаге. Не в смысле «один из многих» — в смысле близкий, из его первой и последней полноценной команды, кому Тобирама передавал что-то лично. На Великой войне он воевал рядом со Вторым и выходил живым оттуда, откуда не выходили другие.

— По слухам, — добавила Сатоми, — сильнейший из Учиха сейчас. Официально кланы такого не говорят вслух. Но говорят другие.

— О силе его иллюзий слагают легенды, — сказал Рёта. — По ним он второй после Мадары.