— Глава Сарутоби спросил, отчего сильные должны платить за слабых. — Он выждал секунду. — Я отвечу за свой клан. Учиха потеряли на войне главу и половину боевого персонала. Мы знаем цену уцелевшей крови не по цифрам на бумаге, а по пустым местам за нашими столами. — Он повернулся к Хирузену. — Учиха вносят полную долю в фонд. И спрашивать «отчего сильный платит за слабого» я не стану. Потому что сегодня сильны мы, а завтра пустое место за столом окажется нашим, и я хотел бы, чтобы деревня к тому дню уже умела беречь своих.

За ним встал глава Инузука — громкий и прямой, полная противоположность гладкой речи Учиха.

— А я и мудрить не буду. — Он хлопнул ладонью по колену. — Мёртвый клан деревне не защитник. Всё. Мы хоронили своих стаями, я знаю, о чём говорю. Сберечь чужих на завтра — это не слабость и не подачка, это просто разумно. Кто против — тот либо не терял, либо забыл, каково это.

Хатаке поддержал коротко. Сакумо на заседании не было — он снова ушёл на дальнюю миссию, — но его голос за столом держал доверенный человек клана.

— Белый Клык в отъезде, но позицию клана он назвал заранее, и я лишь передам её. — Говорил он тихо, и оттого зал притих, вслушиваясь. — Хатаке сами едва не сошли на нет. Один меч, одно имя — и всё, что от клана осталось бы, если б не удача. Мы знаем этот край лучше многих. Хатаке — за.

Три голоса за, четыре против. И в этот момент, когда зал качнулся было к отказу, поднялся Рюсей.

При первых же его словах зал подобрался.

— Я говорю от клана Узумаки. И от Узумаки Мито. — Он выждал, дав имени осесть в тишине. — Клан Узумаки поддерживает фонд и поддерживает квоту. А теперь я передам слова, что мне велено передать. Слово в слово. — Он повернулся к главе Сенджу. — «Дому моего мужа. Ты называешь слабостью принять помощь от чужих. Я не согласна. Дать имени Хаширамы угаснуть из упрямства — вот слабость. Принять помощь и подняться, чтобы снова встать в строй, — вот сила. Я, Мито, прошу тебя не о милости. Я прошу тебя не хоронить то, что мы с ним строили вдвоём.»

В зале повисло молчание.

Я смотрел, как ломается лицо главы Сенджу. Против кого угодно он устоял бы. Против Мито — нет.

— ...Передай Мито-сама, — глухо, после долгой паузы, — что дом Хаширамы её услышал.

Расклад перевернулся на одном этом голосе. Узумаки не просто добавили чашу на свою сторону весов — они вынули опору из-под самого упрямого из противников.

Хирузен выждал, пока тишина уляжется, и положил ладони на стол.

— Я услышал каждого. Возражения главы Сарутоби справедливы, и потому отчисления пойдут не поровну меж всеми, а по достатку — богатый положит больше, слабеющий меньше или вовсе ничего. Возражения глав Курама и Шимура тоже справедливы, и потому ограничение нагрузки не станет запретом. Оно станет квотой. Кто желает беречь силы — воспользуется ею. Кто желает держать имя на рынке или стоять на границе — волен отказаться, под свою ответственность. — Он обвёл зал. — Фонд восстановления учреждается. Администрация Конохи вносит первую долю. Кто за — поднимите руку.

Три года. Три года я тянул эту нить, и сегодня она наконец легла в ткань.

Я сидел на своём краю стола, держал лицо спокойным, как полагается, и чувствовал под рёбрами торжество. Сенджу не вымрут. У Хатаке появится шанс возродится. Курама сохранят имя, даже если однажды не вернётся глава.

Заседание покатилось дальше, к пятому вопросу, а я поймал себя на том, что уже думаю о вечере — о полигоне, о трёх обормотах, которым обещал вкусное, если они и вправду усвоили технику. И впервые за день на душе было легко.

Глава 53. Мастер и генин

— Кенджи-сама, вы не заняты?

От подписания очередного документа меня отвлёк голос одной из моих воспитанников. Ноно — самая старшая из четвёрки, ставшая в этом году генином наравне с Минато. Правда, в отличие от него, попавшего в ученики одному из Саннинов, ей достался обычный, пускай и опытный джонин. Впрочем, я сумел воспользоваться должком, который висел на Цунаде, и пристроил Ноно под крыло лучшего, можно сказать, ирьенина в мире и единственного боевого мед-нина ранга S.

— Входи, Ноно-чан. Что-то хотела?

Приоткрыв дверь пошире, она уже не заглядывала в щёлку, а вошла в кабинет целиком. Ей, как старшей и уже ставшей генином, я дал право отвлекать меня вот так — будь то нужда в помощи, в наставничестве или в улаживании какой-нибудь проблемы. Благо последнего было немного.

— Кенджи-сама, к вам пришли Ио-сан и Дай-сан.

— Вот как? — Я поднялся. — Спасибо, Ноно-чан. Дальше я сам.

Ноно кротко кивнула своей русой головой и вышла из кабинета.

Чуть разминая затёкшие плечи, я отправился в гостиную, надеясь, что уж сегодня-то удастся добиться желаемого.

Гостиная в особняке была большой и светлой, обращённой раздвижными сёдзи к внутреннему саду, — тому самому, где утром валялись обормоты. Сейчас створки были отодвинуты, и в комнату затекал тёплый послеполуденный воздух, пахнущий нагретой хвоей и водой из пруда. Низкий стол тёмного дерева, подушки-дзабутон вокруг, в токонома у дальней стены — свиток с одним-единственным иероглифом «море», подарок Кагами на новоселье, и под ним простая керамическая ваза с веткой клёна. Ничего лишнего. Я не любил загромождённых комнат — привык видеть пространство насквозь и не терпел, когда взгляд спотыкается о хлам.