Моя энергия восстановится. Кулдаун моего Котла сбросится. Энжевомон вернётся в боевое состояние. У меня есть системные артефакты, регенерация и опыт. А ещё у меня есть Билеты…

[Подвиг совершен: Оказать грамотное тактическое сопротивление и уничтожить часть элитного отряда ликвидаторов (Мимы). Награда: Получен 1 Серебряный Билет.]

Тусклое системное сообщение стало последним осмысленным образом, который я увидел перед тем, как выпущенные в упор заряды окончательно отключили мое сознание, погружая в темноту.

Я улыбался. По крайней мере мысленно. Что бы ни ждало меня впереди, за стенами их секретной тюрьмы, хуже в итоге будет только им.

63. Кошмары одного наёмника

Сознание… Оно возвращалось грязными, рваными кусками.

Как будто кто-то раз за разом пытался завести заглохший двигатель под толщей темной воды. Вот вокруг вязкая, спасительная тьма, а в следующую секунду я, с нечеловеческим трудом чуть разлепив налитые свинцом веки, смотрю в выжигающий сетчатку холодный свет хирургического софита.

Мозг, плавающий в химическом киселе, напрочь отказывался обрабатывать визуальную картинку. Он предпочитал трусливо вырубиться обратно в спасительное небытие раньше, чем до меня доходила вся ненормальность происходящего.

Мысли текли вяло. Каждое слово в голове приходилось проталкивать сквозь слой ваты.

Пик. Пик. Пик. Мерный, раздражающий звук кардиомонитора сливался с металлическим лязгом брошенных в лоток хирургических инструментов. Воздух в помещении был тяжелым, пропитанным до тошноты резким запахом формалина, хлорки и старой, запекшейся крови.

— Введите препарат Ка-Девять. Семьдесят кубиков. Прямо в ствол, — донесся до моих ушей приглушенный мужской голос.

Я его проигнорировал. Просто не успел сопоставить звуки со смыслами. Тьма снова сомкнулась, утягивая меня на дно.

А затем — новый рывок. Грубый. Болезненный.

— Гуморальный иммунитет превосходит все известные науке показатели, доктор Аркхэм. Препарат просто распадается в его крови, не достигая синапсов! — вновь брошенная кем-то фраза. На этот раз мужской голос звучал панически, почти истерично.

— Цифры, доктор Брандт. Хватит лирики, мне нужны голые цифры! — хлестко, как удар плетью, раздался второй голос. Властный, ледяной, женский.

То, с какой интонацией, с какой, бесчеловечной отстраненностью была сказана эта фраза, каким-то образом срезонировало с моими инстинктами. Я всё еще не осознавал, кто я и где нахожусь, но многолетний рефлекс, вбитый в саму суть моей души, сработал быстрее отравленного мозга.

«Очистка! Очистка! Очистка!» — мысленно, изо всех оставшихся сил, рявкнул я.

По искалеченному телу от солнечного сплетения прокатилась горячая, пульсирующая волна. Тройной каст способности, буквально выжигающий, выталкивающий из вен всю синтетическую дрянь, паралитики и транквилизаторы, на долю секунды привел мой разум в кристально чистое состояние. Я почувствовал холодный металл операционного стола под голой спиной. Почувствовал намертво стягивающие запястья и лодыжки стальные фиксаторы.

Но мой магический бунт не остался незамеченным. Точнее, его засекла аппаратура.

— Испытуемый пришёл в себя! Излучатель, на максимум, живо! — яростно рявкнула Аркхэм.

Прямо над моим лицом с оглушительным, зудящим гудением вспыхнула красная лампа. Пространство исказилось. В череп словно вогнали раскаленный гвоздь, и я вновь рухнул в темноту, так и не успев сделать ни единого вдоха полной грудью.

Затем потянулась бесконечная, изматывающая череда коротких пробуждений. Я существовал в режиме сломанного стробоскопа.

Вспышка: я слышу надсадное, вибрирующее гудение хирургической циркулярной пилы. Боли нет. Я вообще не чувствую своего тела ниже шеи. Зато есть отчетливый запах жженой кости. Моей кости.

Вспышка: где-то на заднем фоне, истошно, до срыва голосовых связок кричит человек.

Вспышка: голоса надо мной. Они буднично обсуждают странную клеточную аномалию, сломанную напрочь человеческую физиологию. Они не могут понять физический механизм моей трансформации. Пытаются найти «якорь привязки» некоего духовного тела. Кажется, они говорят обо мне так, словно я — выпотрошенная лягушка на уроке биологии.

Увы, мне было слишком плохо… или, напротив, слишком хорошо от коктейля наркотиков, чтобы сложить пазл в единую картину. Радовало лишь одно — мне не было больно. Местная анестезия или работа моего перка на выживаемость? Неважно. Я ненавижу физическую боль. Даже за тысячи прожитых жизней я так и не смог к ней привыкнуть. А ещё больше я ненавижу, когда над моей оболочкой ставят ебаные, извращенные биологические эксперименты.

«Тысячи прожитых жизней? Тысячи… Тысячи. Прожитых. Жизней».