Толкаю дверь, захожу внутрь. В нос ударяет запах пыли и старой бумаги. Внутри темно, только пара свечей чадит на столе. За деревянной перегородкой сидит пожилой писец — лысый худой мужчина с усталыми глазами и пером за ухом.

— Чего надо? — бурчит он, не поднимая головы.

— Я... — голос срывается, приходится откашляться. — Я хочу официально погасить долг по расписке.

Писец поднимает голову. Смотрит на меня устало, равнодушно.

— Расписка есть?

— Нет, осталась у владельца долга, — отвечаю я, и внутри всё сжимается от страха, что сейчас что-то пойдёт не так.

Писец поднимает на меня усталые глаза, равнодушно пожимает плечом. Потом лезет куда-то под стол и достаёт чистый лист пергамента — тонкий, почти прозрачный, с едва заметными золотистыми прожилками. Магический.

Затем выдвигает передо мной артефакт — чёрный камень с кругом в основании и острым пиком.

— Ставь каплю крови, — говорит он скучающим голосом, будто повторяет это в сотый раз за сегодня.

Я смотрю на лист, на писца, и не понимаю.

— Крови? Зачем?

— Расписку восстановим, — поясняет он, уже раздражённо. — Ты должна, значит, твоя кровь и покажет. Давай, не задерживай. Тыкай вон в остриё. Не бойся, тут магия особая, не заразишься.

Я осторожно касаюсь вершины артефакта пальцем. Колит больно, но я даже не вздрагиваю, слишком много всего навалилось. Артефакт окутывается красным облаком, которое оседает на пергаменте.

Писец берёт лист, достаёт из-под стола второй артефакт — чёрный камень в серебряной оправе, покрытый письменами. Проводит им над пергаментом, что-то шепчет.

На пергментре роступают строки, буква за буквой, слово за словом. Я смотрю и не верю глазам… Появляется та самая расписка, которую я подписывала пять лет назад. Моя неумелая подпись внизу… Мне тогда было всего пятнадцать.

Писец изучает текст, щурится, потом поднимает на меня взгляд.

— Владелец долга мёртв, — говорит он всё тем же скучающим тоном. — Годрил, алхимик. Но долговая расписка осталась. Если у него есть наследники, они могут потребовать долг. Магия не обманывает, расписка действительна. Так что, если не выплатишь сейчас, будешь должна тем, кто за ним придёт.

У меня холодеет внутри. У Годрила могут быть родственники, ученики. В его вещах найдут расписку, и кто-то захочет получить деньги. И тогда… Снова выплачивать? Новому хозяину? Нет. Я не выдержу.

— Сколько? — спрашиваю твёрдо, хотя голос подрагивает.

Писец называет сумму. Ту самую, что указана в расписке. Плюс набежавшие проценты, которые я не могу оспорить, и плата за услуги представителя короны.

У меня едва-едва наскребается именно столько, сколько нужно.

Если отдам, останусь ни с чем. Но если не отдам...

— Я расплачусь, — выдыхаю я и начинаю выкладывать монеты на стол.

Глава 11. Обвинение

Я выкладываю на стол всё. Золото матери. Серебро от тётки Льриеты. Серебро от Асмуса. Медь от Агафьи.

Последние медяки ложатся на стол. Я смотрю на эту кучку, на писца… Кажется, даже не дышу.

Писец считает. Медленно, равнодушно, перебирая монету за монетой.

— Хватает, — наконец говорит он.

Я облегчённо выдыхаю. Ноги слабеют, и я даже хватаюсь за край перегородки.

Писец отсчитывает две медные монетки, протягивает мне.

— Сдача. Два медяка.

Я смотрю на них, на две маленькие поблёкшие монетки в своей дрожащей ладони, и не верю. Два медяка. Всё, что у меня осталось от целого состояния. Но это неважно. Главное — долг выплачен.

Писец берёт восстановленную расписку, ту, что проявилась от моей крови, и проводит над ней артефактом.

Бумага начинает светиться золотистым светом. Края тлеют, и через мгновение она рассыпается в прах, оставляя на столе лишь горстку пепла.

— Свободна, — говорит писец, смахивая пепел в ведро.

Теряя ко мне интерес, он утыкается обратно в свои бумаги.

Свободна…

Я выхожу на улицу, и солнце бьёт в глаза. Щурюсь, подставляю лицо тёплым лучам, и улыбаюсь. Улыбаюсь так широко, что щёки начинают болеть.

Два медяка в кармане, лошадь у коновязи, один платок в сумке, мамина брошь под платьем.

И свобода… Настоящая, полноправная свобода!

Иду к коновязи, точнее, почти лечу. Хочется смеяться, петь, обнимать прохожих.

Кобыла встречает меня тихим радостным ржанием, тычется тёплой мордой в ладонь. Я обнимаю её за шею, утыкаюсь лицом в гриву и стою так, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но это хорошие слёзы. Самые хорошие на свете.

— Я справилась, — шепчу я ей. — Я свободна!

Лошадь добродушно фыркает, будто поздравляя меня.

Я глубоко вдыхаю, возвращаясь в реальность.

Нужно решать, что дальше. Денег почти нет, но есть руки, умение ими пользоваться, и мамин дар.

Надо найти работу. Может, в этом городе найдётся место для швеи?

Я веду кобылу в поводу, прохожу мимо лавок и мастерских, заглядываю в двери. Везде спрашиваю — не нужна ли работница. Может швея, или помощница, просто рабочие руки.

Везде одно и то же.

— Работниц хватает.