Я оставила маленьких детей со своей мамой в Москве, сорвалась с места и примчалась в Ростов в тот же день. Я буквально поселилась в реанимации. Три недели я спала на жестком деревянном стуле у его кровати, просыпаясь от каждого его хрипа. Я кормила его с ложечки, когда к нему возвращалось сознание, сама мыла его огромное, исхудавшее, покрытое шрамами и бинтами тело, аккуратно переворачивала его, чтобы не разошлись швы, когда он бредил, метался в жару и кричал от невыносимой боли, заново переживая тот бой. Я выхаживала его вопреки всем медицинским прогнозам и законам природы. Я буквально вытащила его с того света своими собственными руками, наперекор смерти. Вымолила, вырыдала у Бога его жизнь.

И вот — финал. Вот она, моя расплата за верность и самоотречение.

Двадцать пять лет спустя. Теперь у него на плечах тяжелые генеральские погоны с золотыми звездами, огромная элитная квартира в престижном районе столицы, всеобщее уважение, статус непогрешимого героя и власть. А у меня — леденящее, уничтожающее осознание того, что последние три года моей жизни были сплошной фикцией. Пока я искренне гордилась каждым его продвижением по службе, пока я создавала этот безупречный домашний уют и руководила благотворительным фондом, помогая его ведомству, он спокойно, обыденно делил свою постель, свои мысли, свои ресурсы с другой женщиной. С Еленой Крыловой. Женщиной, которая моложе меня почти на десять лет. Которая пришла на всё готовое — на его высокий генеральский статус, на его большие деньги и колоссальное влияние. Ей не пришлось мерзнуть в Забайкалье, ей не пришлось таскать уголь и отмывать кровь с его полевой формы. Она просто взяла плоды моего многолетнего труда. И мой муж с радостью ей эти плоды отдал.

Шум воды в ванной комнате внезапно затихает. Щлкает замок, и Александр выходит в коридор, на ходу завязывая пояс пушистого махрового халата. Он выглядит расслабленным, чистым, довольным жизнью.

— Маш, ты чего здесь в полной темноте сидишь? — он заглядывает на кухню, щурясь от слабого света подсветки. — Пошли спать, время уже четвертый час. Завтра воскресенье, слава богу, никаких совещаний и выездов, выспимся наконец-то как нормальные люди.

Он медленно подходит ко мне со спины. Его движения уверенные, хозяйские. Он наклоняется, его тяжелые, теплые ладони ложатся мне на плечи, слегка сжимая их, а сам он утыкается носом в мои волосы на затылке.

— М-м-м, обожаю этот твой запах. Пахнешь розами, — негромко, с легкой интимной хрипотцой шепчет он мне в шею.

В этот момент меня всю изнутри прошибает дикая, судорожная волна физического отвращения. Каждая клеточка моего тела, каждый нерв закручивается в тугой узел и кричит: «Не прикасайся ко мне! Не смей!» Мне кажется, что от его рук исходит липкая, грязная зараза.

Я резко, почти грубо дергаю плечом и встаю со стула, выскальзывая из его объятий. Делаю широкий шаг к раковине, имитируя бурную деятельность — беру пустую чашку и начинаю тщательно споласкивать её под струей воды, лишь бы не смотреть на него и стоять как можно дальше.

— Я постелю себе сегодня в кабинете, Саша, — произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и обыденно, хотя внутри меня всё клокочет от боли. — У меня после ресторана страшно разболелась голова, таблетки не помогают. Боюсь, что буду всю ночь ворочаться, всхлипывать и просто не дам тебе выспаться. Тебе в понедельник рано на службу, нужно отдохнуть.

— Маша, ну что за глупости ты придумываешь? — Александр удивленно приподнимает густые брови, искренне недоумевая. — Из-за какой-то головной боли уходить спать на узкий диван в кабинет? Да брось ты. Давай я принесу тебе тот сильный немецкий анальгетик из аптечки, через десять минут всё пройдет. Иди в спальню.

— Не нужно, Саша. Никаких таблеток, — я выключаю воду, вытираю руки полотенцем и поворачиваюсь к нему. Я смотрю ему прямо в глаза — в упор, холодно, пристально, не мигая. В моем взгляде сейчас нет ни капли прежнего тепла, только бесконечная, леденящая пустыня.

Впервые за двадцать пять лет нашей совместной жизни Александр не выдерживает моего прямого взгляда. Он на секунду теряется, в его серых глазах проскальзывает мимолетная тень тревоги и какого-то подсознательного, животного страха — его внутренний радар опытного командира улавливает, что что-то идет не так. Но он слишком привык к своей непогрешимости, поэтому быстро берет себя в руки и напускает на себя маску легкого раздражения.

— Ну, как знаешь. Дело твое, — сухо роняет он, пожимая плечами. — Спокойной ночи.

Он разворачивается и размашистым шагом уходит в нашу просторную спальню. Тяжелая дубовая дверь закрывается с негромким, глухим щелчком.