Зал встречи встречает нас оглушительным взрывом аплодисментов. Около полусотни гостей — высшие чины министерства, боевые товарищи Саши в парадных мундирах, увешанных орденами, друзья нашей семьи, родственники. Нас ведут во главе длинного, торжественного П-образного стола. Официанты в белоснежных перчатках синхронно отодвигают для нас тяжелые стулья с бархатной обивкой.

Я сажусь, бережно расправляя подол шелкового платья. Справа от меня садится Александр. Он выглядит триумфатором. Его плечи развернуты, на губах играет легкая, уверенная улыбка человека, который держит под контролем абсолютно всё: свою карьеру, судьбу и семью.

— Горько! Горько юбилярам! — внезапно выкрикивает с противоположного конца стола грузный генерал-майор авиации Попов, давний Сашин друг еще по академии. Его лицо уже раскраснелось от первой рюмки, а в глазах пляшут веселые искорки.

Толпа гостей тут же с восторгом подхватывает этот призыв. Десятки голосов сливаются в единый, оглушительный гул: «Горько! Горько! Раз, два, три...»

Александр с улыбкой поворачивается ко мне. В его серых глазах пляшут привычные, теплые огоньки. Он наклоняется ко мне — уверенно, собственнически, намереваясь поцеловать меня в губы, как делал это сотни раз на глазах у друзей и коллег. Это часть нашего ритуала, часть нашего публичного фасада идеальной пары.

Я чувствую, как внутри всё сжимается от ледяного ужаса и подступающей тошноты. В самый последний момент я едва заметно, ювелирным движением поворачиваю голову, подставляя под его поцелуй щеку. Его горячие губы касаются моей кожи возле уха, и меня буквально обжигает волной физического отвращения. Как я могла быть такой слепой раньше? Почему не замечала этого до сегодняшнего дня?

Сейчас, когда мои чувства обострены до предела, я отчетливо улавливаю, что от Саши пахнет не только его привычным, дорогим древесным парфюмом. К этому аромату примешивается едва уловимый, но совершенно чужеродный, сладковатый шлейф с тяжелыми нотами жасмина. Любимые духи Елены Крыловой. Она пользуется ими постоянно, даже на строгих рабочих совещаниях в госпитале. Этот запах теперь кажется мне ядом, который пропитывает всё пространство вокруг.

— Горько! Ну же, товарищ генерал, что за скромность? — добродушно подначивают из зала, не заметив моей заминки. Александр лишь весело отмахивается рукой, усаживаясь поудобнее и наливая себе минеральной воды.

— Мама, папа, внимание на экран! — Алина подбегает к пульту диджея, заговорщически подмигивая брату. В этот же миг в зале плавно гаснет основное освещение, и на стене разворачивается огромное полотно проектора.

Под тихие, лирические звуки фортепианной музыки на экране начинают сменяться кадры нашего семейного архива. Дети действительно постарались. Они оцифровали сотни старых пленок, выстроили целую хронологию нашей жизни.

Вот мы с Сашей совсем молодые. Мне двадцать два, я студентка-четверокурсница с наивным взглядом. Мы стоим у дверей старенького районного ЗАГСа. На мне простое белое платье, которое мы с мамой три ночи подряд шили из купленного по блату отреза шелка, на нем — еще новенькая, не обмятая лейтенантская форма. Мы смотрим друг на друга с такой безумной, искренней нежностью, словно во всей вселенной больше нет ни одного человека. Мы верили, что впереди у нас только свет.

Кадр меняется. Заснеженный Читинский гарнизон. Александр, закутанный в тяжелый тулуп, держит на руках крошечный, перевязанный голубой лентой сверток на крыльце роддома. Это Тёма. Сашка светится от счастья, его лицо кажется суровым от гордости за первенца.

Следующий слайд. Наша первая собственная квартира в Москве, купленная после стольких лет скитаний по общежитиям и служебным углам. Мы стоим на фоне кирпичной стены вчетвером: я, Саша и маленькие дети, крепко держащиеся за наши руки.

Я смотрю на эти сменяющие друг друга картинки, и у меня внутри всё переворачивается, ломается со скрежетом. Это ведь была моя жизнь. Моя честная, выстраданная, выстроенная по кирпичику, по капле жизнь. Я отдавала всю себя без остатка. И этот человек, который сейчас сидит рядом со мной и лениво перебирает вилкой в тарелке,просто взял и перечеркнул всё. Три года абсолютной, беспримесной лжи.

Значит, когда он задерживался на «важнейших совещаниях в министерстве», когда уезжал на «срочные инспекции в регионы», когда «ночевал в кабинете из-за жестких проверок»... он был с ней. Он пил с ней вино, обнимал её, обещал ей будущее. А я в это время ждала его у окна, разогревала ужин и молилась, чтобы у него не прихватило сердце от вечных стрессов на службе.

Экран гаснет. В зале плавно загорается свет. Многие женщины среди гостей тайком утирают слезы умиления, расчувствовавшись от просмотра. Александр довольно улыбается, его ладонь накрывает мою руку, лежащую на скатерти. Я не шевелюсь, превратившись в кусок льда.

С бокалом шампанского в руке из-за стола поднимается Артём. Его фигура — вытянутая, стройная, в безупречно сидящей форме — привлекает к себе все взгляды. Голос сына звенит от искренней, глубокой гордости.