— Я хочу поднять этот тост за моих родителей, — произносит Тёма, обводя зал серьезным взглядом. — Для меня наша семья всегда была, есть и будет абсолютным эталоном. Мой отец — это скала. Человек несгибаемой воли, офицерской чести, на которого я равняюсь каждую секунду своей жизни, и на службе, и вне её. Мама — наш ангел-хранитель, наш самый надежный и верный тыл, без которого не было бы ни папиных звезд, ни наших с Алиной успехов. Отец всегда говорил мне в детстве: «Тёма, погоны обязывают человека быть честным до конца. Во всем. И перед Родиной в бою, и перед семьей дома». Спасибо вам, родные, за то, что вы показали нам с сестрой, что такое настоящая, чистая, вечная любовь. За ваши двадцать пять лет брака! За любовь, которая преодолевает всё!
Зал взрывается громом аплодисментов и криками «Браво!»Гости поднимаются со своих мест, поддерживая тост молодого хирурга.
Александр медленно встает. Его лицо слегка розовеет от удовольствия, грудь вздымается. Он кладет свою широкую ладонь на плечо сына, крепко, по-мужски сжимая его. В этот момент он выглядит как истинный патриарх, идеальный отец семейства.
— Спасибо, сын. Я горд слышать эти слова от тебя, — голос Александра звучит густо, с той самой правильной, бархатной хрипотцой, которая так нравится гражданским. Он поворачивается к гостям, обводя зал взглядом опытного оратора. — Вы все знаете, дорогие друзья, что за каждым сильным мужчиной, за каждым командиром всегда стоит еще более сильная женщина. Мария — это моя жизнь. Мой компас, моя главная опора. Все мои звания, все мои боевые ордена — это, в первую очередь, её заслуга. Без её феноменального терпения, её безоговорочной веры, её святой любви меня бы просто не существовало как генерала. Двадцать пять лет я каждое утро благодарю Бога за то, что эта женщина — моя супруга. За тебя, моя любимая, моя единственная Маша!
Он высоко поднимает свой бокал, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде сейчас столько неподдельной искренности, столько привычного, до мелочей отрепетированного обожания, что мне становится по-настоящему жутко.
Боже мой, как человек может настолько виртуозно, гениально лгать? Он ведь сейчас не играет комедию. Он действительно, искренне верит в то, что произносит. В его сознании, извращенном годами абсолютной власти и безнаказанности, создалась удивительно удобная, эгоистичная система координат. В этой системе у него есть парадный, глянцевый мир: идеальная, святая жена, преданные дети, статус безупречного офицера и примерного семьянина. А в другом, тайном кармане его жизни лежит молодая, страстная любовница, дорогие подарки, тайные поездки в Сочи и обещания развода. И эти два диаметрально противоположных мира в его голове прекрасно, комфортно уживались друг с другом целых три года. Ему нигде не жмет. Его совесть абсолютно спокойна.
Все смотрят на меня, ожидая ответного слова. Я медленно поднимаюсь со своего места. Мои пальцы крепко сжимают тонкую ножку фужера, в который налита обычная минеральная вода — алкоголь сейчас просто не пролезет в мое сжатое судорогой горло. Я заставляю свои губы растянуться в безупречной, сияющей улыбке — той самой, которой я сотни раз встречала иностранных делегаций и министерские проверки.
— Спасибо Саша. Спасибо, дорогие наши дети, уважаемые гости, — произношу я. Мой голос звучит удивительно чисто, звонко, без единой дрожи. Каждое слово я выговариваю медленно, словно вколачиваю гвозди в крышку гроба нашего брака. — Двадцать пять лет — это действительно огромный, серьезный срок. За это время женщина учится ценить самое главное в жизни. Честность. Абсолютную, бескомпромиссную честность перед самой собой и перед теми, кто тебе доверяет. И еще — умение платить по счетам, когда приходит время. Я хочу предложить тост за правду. Каким бы плотным ни был туман, какая бы ложь ни пыталась его скрыть, правда всегда выходит наружу. Рано или поздно. Давайте выпьем за то, чтобы у каждого из нас хватило мужества встретить эту правду лицом к лицу.
Я плавно поднимаю бокал и делаю глоток холодной воды.
Александр на какую-то долю секунды замирает. Его густые брови едва заметно сдвигаются к переносице, в глазах проскальзывает минутное замешательство — он слишком хорошо знает меня, чтобы не уловить этот странный, леденящий подтекст в моих словах. Но вокруг шумят гости, звенят хрустальные фужеры, раздаются одобрительные возгласы, и генерал быстро берет себя в руки. Он решает, что это просто обычная женская философия, излишняя сентиментальность в такой эмоциональный день. Он снова улыбается, пригубив свое вино.