Праздник разгорается с новой силой. Гремит музыка, офиценты выносят горячие блюда, гости смеются и произносят новые славословия в адрес нашей «образцовой» пары. А я сижу посреди этого блестящего, шумного карнавала и отчетливо понимаю: прежней Виктории Воронцовой больше не существует. Она сгорела там, на веранде. Теперь здесь сидит женщина, которой нужно собрать всю свою волю в кулак, просчитать каждый следующий шаг и защитить себя и своих детей от осколков того идеального дома, который её муж методично уничтожал последние три года. Шоу продолжается, но сценарий теперь буду писать я.

Глава 3

Глава 3

Дома мы оказываемся только в третьем часу ночи. Дети остаются в клубе в центре Москвы с друзьями и кузенами, чтобы продолжить праздник — у молодежи своя программа, и мы не стали им мешать. Наша просторная, наполненная тишиной квартира на Фрунзенской набережной встречает нас прохладой и полумраком. Здесь всё до последней мелочи обустроено моими руками: тяжелые шторы в гостиной, антикварный комод, который мы везли из Питера, картины на стенах. Весь этот уют, который казался мне незыблемой крепостью, теперь выглядит как картонная декорация на заброшенной киностудии.

Александр, негромко насвистывая какой-то маршевый, бодрый мотив, заходит в прихожую. Он аккуратно снимает парадный китель, увешанный наградами, бережно расправляет плечи и вешает его на плечики в гардеробный шкаф. Избавившись от официальной брони, он шумно вздыхает и устало опускается на кожаный диван в гостиной, вытягивая длинные ноги.

— Фух, вымотался я сегодня, конечно. Но праздник удался на славу, правда, Машунь? Министр лично звонил, поздравлял, ребята из главка все приехали… Очень достойно всё прошло. Ты иди, ложись, родная, я сейчас быстро в душ и тоже приду.

Он говорит это абсолютно буднично, с той привычной интонацией заботливого, уставшего за день мужа, которую я слышу годами.

— Я побуду здесь, Саша. Посижу на кухне, попью чаю, — тихо, почти бесцветно отвечаю я, не поворачивая к нему головы.

— Хорошо, — он кивает, совершенно не заметив моего отстраненного, ледяного тона. Наверное, списывает всё на обычную усталость после тяжелого банкета. Забрав свои домашние вещи, он скрывается за дверью ванной комнаты. Вскоре оттуда доносится мерный, монотонный шум льющейся воды.

Я прохожу на кухню, зажигаю лишь небольшую скрытую подсветку над рабочей поверхностью. Наливаю в стакан воду из фильтра, сажусь за круглый обеденный стол у окна и уставляюсь в темноту. За стеклом раскинулась ночная Москва. Огни набережной дрожат в темной воде реки, редкие машины бесшумно разрезают фарами пустое шоссе. Город спит. А я сижу неподвижно, и в моей голове, словно старая, изношенная кинопленка, которая внезапно порвалась посередине, начинает прокручиваться вся наша совместная жизнь. Кадр за кадром. Воспоминание за воспоминанием.

Мне было всего двадцать два года, когда мы познакомились. Я — аспирантка исторического факультета МГУ, девочка из интеллигентной московской семьи, выросшая среди книг, театров и тихих разговоров на кухне. И Сашка — подтянутый, стремительный, с горящими, шальными глазами, только что вернувшийся из своей первой тяжелой северокавказской командировки. У него тогда была сломана ключица, он заметно прихрамывал на левую ногу, но шутил так заразительно и громко, что хохотало всё общежитие, где мы случайно пересеклись на дне рождения общей подруги. Мои родители — профессора в третьем поколении — были в глубоком, искреннем ужасе, когда я объявила о нашем романе. «Маша, одумайся! Он же военный! Это вечные разъезды, глухие гарнизоны, нищета, бытовая неустроенность! Ты погубишь свою научную карьеру!» — умоляла меня мама.

Но я любила. Любила так слепо, неистово и безоглядно, что готова была собрать один единственный чемодан и идти за ним на самый край земли. И я пошла. Без тени сомнения, без малейшего сожаления.

Перед глазами встает наш первый гарнизон в Забайкалье. Богом забытый поселок посреди степи, окруженный сопками. Военный городок, где зимой лютые сибирские морозы опускались до минус сорока пяти градусов, а ветер насквозь продувал хлипкие стены нашего офицерского общежития. В нашей угловой комнатке было холодно. Я помню, как родился Тёма. У Саши тогда как раз начались масштабные окружные учения, его связь пропала, его не было в части почти три недели. И я, хрупкая городская девочка, оставшись совершенно одна с грудным, постоянно плачущим младенцем на руках, сама таскала тяжелые, ледяные ведра с углем из подвала, чтобы истопить прожорливую печь-буржуйку. Мои пальцы были черными от угольной пыли, кожа на ладонях трескалась от мороза и работы до кровавых трещин, но я ни разу не заплакала.Я не написала ни одной жалобы родителям. Я знала, ради чего всё это. Мой муж защищает Родину, он выполняет свой долг, а я — его тыл. Я обязана быть сильной, надежной, не имеющей права на слабость.

Затем в памяти вспыхивает страшный год. Вторая чеченская кампания. Тот страшный звонок из штаба, от которого у меня подкосились ноги. Сашу привезли в Ростовский военный госпиталь с тяжелейшим осколочным ранением в живот и бедро. Врачи, суровые, повидавшие виды хирурги, лишь сочувственно качали головами и отводили глаза в сторону. Они говорили мне прямо: «Шансов почти нет, повреждены внутренние органы, начался сепсис. Готовьтесь к худшему, мужайтесь, вы ничего не измените».