Чуть в стороне висел стенд «Наша гордость». Без особого интереса, просто от нечего делать, я подошла посмотреть. И почему-то сразу же мой взгляд остановился на фотографии в самом центре. Светловолосый парень с голубыми глазами. Подпись под снимком гласила: Никита Головин, 11 «А».

Сама не знаю, что в нем цепляло, но он определенно выделялся среди остальных отличников. Аккуратная прическа, строгие правильные черты и ледяной надменный взгляд. Вот в нашей гимназии этот Никита Головин смотрелся бы вполне себе органично, а здесь… даже как-то несуразно.

Директриса появилась только с началом перемены. Тучная тётка в твидовом костюме с брошью в виде стрекозы на массивной груди прошествовала как ледокол в свой кабинет. Ну и я – следом.

Она обернулась, приподняла в удивлении нарисованную бровь. Потом сообразила.

– Ах да, новенькая. А родители где?

– Зачем родители? Мне уже семнадцать.

Директриса фыркнула:

– Все такие взрослые, куда деваться… пока до обязанностей дело не дойдет.

Я пропустила мимо ушей ее ремарку. Молча положила перед ней на стол пластиковую папку с документами из гимназии.

– Ева Габер, значит… – прочитала она мое имя в личном деле. – Что ж ты из Москвы и сюда? Все рвутся наоборот.

– Личные обстоятельства.

– Медкарта на месте, справки… О-о, оценки, смотрю, хорошие… – пробормотала она уже более миролюбиво. – Ладно, у Любы… у секретаря заполнишь заявление. Что делать дальше – она скажет…

***

Весь следующий урок я провозилась с секретаршей, медлительной и полусонной как ленивец из «Зверополиса».

Эта Люба страшно тупила над каждой бумажкой. Постоянно отвлекалась на телефон. Теряла на собственном столе то ручку, то скрепку, то еще что-нибудь. И даже принтер у нее распечатывал так же невыносимо долго один-единственный листок с бланком заявления. Я думала, пылью покроюсь, пока ее дождусь.

В приемную заглянул физрук – подтянутый мужик лет сорока в спортивном костюме и со свистком на груди, спросил что-то про окна в расписании. Она тотчас расплылась и, забыв про меня, стала с ним кокетничать, как девочка, даже голос у нее стал заметно тоньше. А когда она стала настойчиво предлагать ему вкусный чай с листом смородины, терпение мое треснуло.

– Давайте со мной закончим, а потом чай со смородиной.

Она вспыхнула, метнула в меня злой взгляд, потом обратилась к физруку:

– Дмитрий Григорьевич, вы это слышали? Какая наглость!

Однако сразу доделала все, что нужно, и отправила меня в учительскую. К Петраш Юлии Борисовне – классному руководителю одиннадцатого «А», куда меня определили.

Я вышла в коридор, затворила дверь и тут же услышала возмущенный бубнеж:

– Тоже мне, столичная штучка. Указывать она мне будет! Кстати, знаете, кто это? Дочь нашей Аньки Переверзевой. Помните такую? Хотя вы-то, может, и не помните, вы же не нашу школу заканчивали. А я с ней вместе училась. На год младше…

– Переверзева? Это же та, из-за которой Юрка Морозов…?

– Она самая. Ах да! Вы же с ним дружили… И вот, представляете, Дмитрий Григорьевич, нарисовалась… Кстати, она теперь Анна Ивановна Габер, – хихикнула секретарша. – Ох, если дочь пошла в мамашу, то хлебнем с ней…

Я не стала дальше подслушивать – и так расстроилась. Не думала я, что тут, в школе, как на базаре, сплетни собирают. Причем столетней давности.

«Однако спасибо, мама, – мысленно послала я матери привет. – Твоя слава бежит далеко вперед нас».

Самое тупое, что мне почему-то было не по себе, почти стыдно, за те ее выкрутасы, как будто это и мой позор…

***

Моя новая классная мне тоже не очень понравилась. Показалась дерганой, нервной и крикливой. Я таких не люблю.

В учительскую, пока я там с ней была, заскочил какой-то мелкий озорной пацан – как будто от кого-то прятался. Так она на него заорала благим матом:

– Кокорин, это тебе что, проходной двор?! Брысь отсюда! Бестолочь!

Я аж вздрогнула с непривычки. У нас в гимназии такого просто не могло случиться даже в теории. Преподы на нас вообще никогда голос не повышали и обращались исключительно по имени. И если кто-то выпрашивал, максимум – могли вежливо отправить к директору или сразу домой. Все претензии – только родителям. За такой ор ее бы у нас уволили с волчьим билетом.

А тут – ничего, в порядке вещей. Никто из учителей, что сидели там же, не повели и бровью.

На меня классная, конечно, не орала. Но разговаривала с таким видом, будто я для нее заведомо лишний геморрой. Так что в моей личной десятибалльной шкале ненависти Юлия Борисовна Петраш колебалась где-то между тройкой и четверкой.

– Третьим уроком у одиннадцатого «А» будет физика, – сообщила она. – Кстати, на будущее – расписание висит в вестибюле. Сейчас перемена закончится, и я тебя отведу. Познакомлю с одноклассниками.

Я сразу представила себе этот детский сад.

– Не надо. Я сама найду и познакомлюсь сама.

– Да? Ну хорошо, сама так сама, – с легкостью согласилась классная.