Я перебил ее, не дав договорить:

— А кто именно мое сиятельство — так ежели вы сами с ходу не понимаете, то и мне вслух имя произносить не по чину. Нам, людям маленьким, за такое язык мигом укоротят. Кому надо — те знают.

Княгиня Белозерская застыла, ее багровое лицо начало стремительно бледнеть. А в голове наверняка начался перебор имен… Она сама себя запугивала, если слуга так себя нагло ведет, значит, чувствует за собой силу.

Я понял, что наживка проглочена, и решил добить:

— Вот послали меня, стало быть. — Я лениво отлепился от стены и перевел взгляд на белого как мел директора. — Поглядеть и директора упредить. Чтобы к приему готовился. На днях сюда управляющий его сиятельства лично с казаками да жандармами заедет. Приют проверять. Осмотреть, все ли благочинно, не буянит ли кто, не чинит ли препятствий государеву делу. А там, глядишь, ежели все в порядке будет, может, и сам он... его сиятельство... изволят прибыть.

Под «его сиятельством с казаками и жандармами» можно было представить кого угодно — от принца Ольденбургского, попечителя всех приютов, до самого начальника тайной полиции.

Княгиня сломалась. Рисковать карьерой сына из-за нарушения формы и устраивать скандал перед носом у жандармов ради мести какому-то газетчику она не могла, а потому судорожно вцепилась пухлыми пальцами в рукав драпового пальто своего отпрыска.

— Мы уходим, — сдавленно, почти шепотом выдавила она. Ни угроз, ни визга. Только панический страх.

Барчук дернулся, попытался что-то сказать, сохранить остатки лица, но мать дернула его с такой силой, что он едва не упал. Не сказав больше ни слова, княгиня Белозерская развернулась и позорно, почти бегом бросилась к выходу. Лакеи, почуяв панику хозяйки, беззвучно попятились следом.

Колени мелко задрожали. Мой взгляд скользнул по половицам. У самой стены, одиноко чернела забытая трость. В паническом бегстве франт даже не вспомнил про нее.

Я неспешно, стараясь не выдать предательской дрожи в теле, подошел и нагнулся. Пальцы сомкнулись на гладком, безупречно отполированном дереве.

Я взвесил находку в руке. Тяжелая. Настоящее эбеновое дерево, плотное и крепкое, как камень. Сантиметров девяносто в длину — аккурат под рост этого напыщенного щеголя. Баланс оказался идеальным, грамотно смещенным к рукояти. Это была не просто декоративная побрякушка для светских променадов, а полноценное оружие, которым при правильном замахе можно было легко проломить череп или сломать ключицу.

Массивный набалдашник из куска черненого серебра лег в ладонь как влитой. Я поднес его поближе к тусклому свету из окна, рассматривая тонкую, явно заказную работу. Ювелир великолепно сделал голову оскалившейся борзой — с проработанной до волоска шерстью, прижатыми ушами и крошечными, злобно поблескивающими гранатами вместо глаз. Зверь скалился хищно и надменно. Чуть ниже, на серебряном ободке, вился сложный дворянский вензель.

Тонкая, статусная вещь. Рублей на сто потянет у хорошего барыги, а то и больше.

Я криво усмехнулся, чувствуя, как металл приятно холодит ладонь. Уверенно оперся на серебряную борзую, перенося на нее часть своего веса, и развернулся.

— Пойдемте Владимир Феофилактович в ваш кабинет. Поговорим да чайком побалуемся. А вы чего застыли? Дел нет, что ли? — оглядел я народ, который начал тут же рассасываться.

— Ну ты и дал... — только и выдал Яська, захлопав в ладоши. Я же ухмыльнулся.

Взял директора под руку и потянул в сторону кабинета.

Завалившись туда, Владимир Феофилактович тут же быстрыми шагами подошел к столу, налил себе воды из графина и разом выпил.

Я прикрыл за собой дверь и, не спрашивая разрешения, опустился на стул для посетителей.

— Успокоились? — сухо поинтересовался я.

Директор судорожно кивнул.

— Арсений… Это же уму непостижимо! Княгиня! Она же опять скандал устроит!

— Не устроит, — усмехнулся я. — Она сейчас сама трясется от страха, гадая, кто тот таинственный покровитель, что прислал меня. Но береженого бог бережет. Послушайте меня внимательно.

Директор заморгал, его пенсне снова опасно накренилось.

— Ипатычу передайте приказ: калитку на глухой засов. Никого не впускать и не выпускать просто так. На окнах первого этажа посадите кого из мелюзги. Пусть смотрят в оба, а там и вам докладывают. А то ходят кто хочет.

— Арсений, помилуйте! — всплеснул руками Феофилактович, в нем вдруг проснулся педагог. — Мы же воспитательное учреждение! Детский приют! А не тюрьма и не крепость! Как можно детей на окна ставить?

Я чуть подался вперед, опираясь обеими руками на серебряный набалдашник.

— Хотите, чтобы кто-то из подобных приперся и скандал затеял? А так выйдет Ипатыч или вы и спросите по какому делу, да решите, пускать или нет.

— Вы… вы правы, Арсений. Я сейчас же распоряжусь. Калитку на засов.

Я коротко кивнул и, тяжело опираясь на трость, поднялся. Дело было сделано.