Я сделал полшага вперед. Ровно. Так, чтобы войти в его личное пространство.

Звягинцев инстинктивно качнулся назад.

Сам не заметил как.

— Мой отец погиб, — произнес я громко и уверенно, без стеснения. Просто и прямо.

Этого хватило.

Звягинцев приоткрыл рот. Видимо, заготовил продолжение: «где?», «когда?», «при каких обстоятельствах?».

Он открыл рот, посмотрел еще раз мне в глаза.

И не задал вопроса.

— Понимаю, — выдавил он. Голос упал почти на октаву от того, как начинал. — Простите за бестактность.

И отступил.

Не суетливо — но и не как победитель. Один шаг назад, второй. Качнулся обратно к своим. Те смотрели на него с легким недоумением — что не так пошло?

«Не туда зашел, парень, — мысленно усмехнулся я. — Спросил бы про родовое имение — был бы тебе вечер. А про отца — нет».

И тут один из тех, что стояли за плечом Звягинцева, самый правый, отвел глаза от своего вожака на секунду раньше остальных.

И посмотрел.

Не на меня. Через меня: за плечо в дальний конец зала.

Я медленно обернулся.

В дальнем конце зала были широкие двойные двери, ведущие в курительную. Сейчас они были открыты наполовину, и из них тянулся сизый дым. В этом проеме стоял человек: на самой границе, опираясь плечом о косяк. Князь Владимир Петрович Мещерский.

В правой руке его была маленькая белая чашка. А смотрел он прямо через весь зал, через головы и не моргал.

Прошло, наверное, две секунды.

А потом он едва-едва — на полсантиметра — кивнул. Один раз.

После чего отступил в курительную, и силуэт растаял в синем дыму. Двери за ним так и остались полуоткрытыми.

Я медленно повернулся обратно. К колонне.

И не успел выдохнуть, как от группы барышень у второго окна отделилась фигура и легкими шагами направилась прямо ко мне.

Девушка. Лет семнадцати. Светлое, почти белое платье из тонкого шелка, с легкими кружевами по подолу. В правой руке — веер. Волосы убраны в высокую прическу, в которой поблескивали мелкие жемчужины.

Лицо у нее было живое. Не светская маска, как у тех двух стервочек у пальмовой кадки, а настоящее, дышащее лицо. Глаза теплые, светло-серые, с легкой искрой в уголках.

Она нарушала этикет.

Барышни первыми не подходят. А она шла — открыто, прямо, с легкой полуулыбкой. И никого вокруг это не возмутило. Видимо, ей было можно.

Дойдя до меня, она чуть присела в коротком книксене — едва обозначив.

— Господин Тропарев. Я давно хотела с вами познакомиться. Лиза. Лиза Голицына.

От нее пахнуло — слабо, тонко — флердоранжем. И у меня внутри щелкнуло.

Тело отозвалось раньше головы. Сердце застучало быстрей.

«Тише, малой, — резко осадил я себя. — Тише».

— Тропарев. Арсений. Очень рад знакомству, мадемуазель.

Лиза прыснула в веер. Подняла на меня глаза.

— Бога ради, не мадемуазель. Просто Лиза, если позволите.

Она говорила быстро, легко, с легкими повышениями в интонации, как будто пела.

— А я ведь о вас читала. В «Гражданине». Это правда — про младенца? Что вы его на руках несли в метель?

«Газеты. Конечно. Где ж еще».

— Правда. Только не на руках. За пазухой, в пальто завернул.

— За пазухой! — Лиза снова прыснула. — Боже мой, это же еще лучше! А мать его? Жива?

— Жива, наверно, — пожал я плечами.

— А вам не было страшно?

— Страх был. Только мне на испуг времени не оставили. Младенец кричал, мороз крепчал. Не до страха.

Лиза рассмеялась — звонко, открыто, на ноту выше нормального смеха. И в этот момент я уловил.

Она смеялась не в ответ на мою шутку. А над тем, КАК я ее озвучил.

С интонацией и с простонародной паузой, короткими, рваными фразами улицы.

Так смеются, когда в зоопарке мишка встает на задние лапы и хлопает ими. Хлопает же! Сам! Прелесть!

И тут же последовало подтверждение. Лиза коротко, на полсекунды, скосила глаза в сторону. На своих подруг, оставшихся у окна. И уголок ее рта чуть приподнялся в сторону.

«Видите? — говорил этот уголок. — Я с ним. И он со мной разговаривает».

Подруги ответили ей такими же микроулыбками. Одна из них прикрыла рот веером, и тот дрогнул — она прыснула. Тоже.

Я же смотрел на Лизу прямо. И видел все.

У нее в глазах не было ни капли женского. Ни искры интереса, как бывает у девушки к парню. Ни даже того легкого, девичьего любопытства к мужскому, что у них бывает к красивому офицеру.

Было любопытство к умной зверушке, которая умеет показывать фокусы.

«Я для нее не человек, — сказал я себе почти равнодушно. — Не мужчина. Не равный. Существо, которое забавно говорит».

В девяносто шестом такие барышни — другого, конечно, помола — клеились ко мне. А я выбирал, какую мне до утра оставить, а какую отослать. Сейчас она клеится, чтобы потом подругам рассказать, как говорила с дикарем и дикарь ее не укусил.