В этих глазах не было ни любопытства, ни презрения, ни доброты, одна только оценка — холодная, четкая, спокойная. Как у мясника на туше. Не злая. Просто взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь и не находить в них ничего нового для себя.

— Так это вы, юноша, спасли в метель младенца.

Голос ее был тих. Но он шел прямо мне в голову. У старых это бывает.

— Так получилось, ваше сиятельство.

Княгиня помолчала. Чуть наклонила голову.

— Так получилось, — повторила она медленно, словно пробуя ответ на вкус. — Хороший ответ. Скромный.

Перевела взгляд на Анну Францевну. Несколько секунд смотрела без выражения, пока моя благодетельница стояла, опустив глаза. Я скосил взгляд — и увидел, как у нее дрогнули пальцы. Едва заметно. Перчатка чуть смялась на сжатом кулаке.

Княгиня снова повернулась ко мне.

— Запомните, юноша. Общество не любит тех, кто слишком много делает руками. Делать должны руки слуг. Думать — голова господина. Запомнили?

— Запомнил, ваше сиятельство.

— Ступайте к молодежи.

И все.

Княгиня отвернулась к Анне Францевне, как будто меня уже не было в зале.

Я еще раз поклонился и сделал шаг назад. Потом еще один. На третьем шаге Анна Францевна, не глядя в мою сторону, едва слышно:

— Идите.

Я развернулся и пошел.

Двенадцать секунд. Я мысленно отсчитал. Двенадцать секунд аудиенции. За это время решилось — впускают меня в этот зал или нет.

«Прогнала, — отметил. — Вежливо, но прогнала. Не понравился».

Я шел через зал. Толпа снова расступалась. Но уже по-другому — я чувствовал. Меня впустили. Не приняли — впустили. Это разные вещи.

«Меня вместе с Анной Францевной впустили».

Я остановился у мраморной колонны, чтобы перевести дух. Сделал вид, что разглядываю лепнину.

И в эту секунду меня накрыло.

Не страх. Не злость.

Понимание.

Я тут фигура.

Не игрок.

Меня сюда поставили. Меня двигают. Решают за спиной. И сегодня, и завтра, и все то время, пока я здесь, в их зале, в их фраке, в их игре.

Воротник давил на горло еще сильнее. Я сглотнул — тяжело, через силу. В груди стало пусто и холодно.

Так быть не должно!

Вдох, выдох!

Они трупы, мертвецы. Они сами подписали себе приговор, не зная об этом. Сколько времени осталось этим праздникам? Их миру? Пятнадцать, двадцать лет?

Вдох выдох!

«Они хотят игру, так поиграем!»

Я медленно, не поворачивая головы, скользнул глазом по залу. У дальнего окна заметил кружок из четверых. Однобортный мундир из темно-зеленого сукна с золотыми галунами и обшлагами и черные брюки. Высокие воротники. Пажи. Высшая каста, как сказала Анна Францевна. Стоят отдельно, плечом к плечу, никого к себе не подпускают.

Левее — ломберный стол. За ним и вокруг плотная стайка темно-зеленых мундиров. Красные суконные погоны с желтой единицей горят в свете. Первый корпус. Позы уже расслаблены. В белоснежных перчатках зажаты тонкие ножки хрустальных фужеров. Оживленный шепот. Один, с непослушным вихром, увлеченно жестикулирует, едва не расплескивая шампанское. Остальные слушают.

Между этими двумя группами — две стайки барышень. Одна — у вазы с пальмой, тише, с веерами. Другая — ближе к ломберному, шепчутся и поглядывают на кадетов.

У дверей, поближе к выходу, гимназисты. Скромнее всех, в синих мундирах с серебряными пуговицами. Стоят молча, переминаясь.

«Расклад понятен», — отметил я мысленно.

И в этот момент боковым зрением уловил движение. От ломберного стола ко мне чуть боком, чуть нетвердо двинулся молодой кадет с бокалом шампанского в руке.

Кадет шел ко мне. И не один.

За его плечом, в трех шагах позади, держались еще двое. Не смотрели прямо на меня — будто случайно шли в эту сторону. Но с траектории не сбивались.

«Заходят», — понял я.

Но не отлепился от колонны.

Кадет остановился в двух шагах. Высокий, плечистый, скулы крупные. Лет шестнадцать. От него тянуло шампанским и резким одеколоном с какой-то военной нотой — кажется, ваксой для сапог.

Он чуть кивнул мне. И заговорил нарочито громко:

— Господин Тропарев. Не имел чести представиться. Звягинцев Александр Петрович первый кадетский корпус.

Слышали все, кто стоял в радиусе пяти шагов.

Я кивнул в ответ.

— Тропарев. Арсений.

Звягинцев на полсекунды повернул голову — на своих. У уголков губ дернулась улыбка. Те, что за плечом, ответили такой же — короткой, понимающей.

«Игра идет. Это не разговор».

— Скажите-ка, господин Тропарев…

Звягинцев чуть наклонился вперед, как будто доверительно. Но голос остался громким.

— …в каком полку изволил служить ваш батюшка?

Вопрос лег тяжело.

Я боковым зрением видел, как у пары стоящих рядом барышень на секунду замерли веера. Полковник с медалями у стола обернулся в нашу сторону.

Этот вопрос был с подвохом. Сирота должен покраснеть, замяться, начать врать или признаваться. Любой вариант — позор.