— Запоминают по необходимости. Пятнадцать основных за курс. Остальное в справочнике. Забить голову цифрами — не образование. Образование — понимать, почему случилось.

Я кивнул.

Феофилактович просиял снова.

— И жалованье?

Скарятин назвал сумму. Ту же, что Кузнецов, точь-в-точь.

— Много ли часов в неделю сможете?

— Четыре занятия. Утренние. По вечерам привык уже к покою — годы. Если утро вам подходит — располагайте.

— Утро подходит, — быстро сказал директор.

— Тогда прошу решения, когда вам будет угодно.

— На той неделе, Матвей Иванович.

— Прекрасно. Оставляю адрес.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок, положил на угол стола ровно, как кладут карточку по правилам. Феофилактович пододвинул, развернул, кивнул.

Скарятин поднялся. Взял трость, шапку. Поклонился директору, потом мне.

— Честь имею, милостивые государи.

— Матвей Иваныч, — окликнул я его на полдороге к двери.

Ор обернулся.

— Один вопрос, ежели позволите. В казенной службе — почему отставка? Не по возрасту же.

Он посмотрел внимательно. И, впервые за все время чуть улыбнулся по-стариковски.

— По здоровью. Сердце. Врачи велели встать от стола. А от стола встать — надобно уйти со службы. Я и ушел.

— А учительство?

— Учительство — ходишь по классу. Ноги работают, мне то и надобно.

— Понял. Благодарю.

Он снова поклонился и вышел.

Феофилактович выдохнул.

— Хороший, — тихо сказал он.

— Хороший, — согласился я. — Скарятина — на историю с географией, Кузнецова — на словесность. Костя разгрузится наконец.

Директор взял перо, макнул в чернильницу и начал писать.

За дверью снова затопало. Ипатыч закашлялся, забурчал.

Постучали.

— Прошу.

Дверь отворилась, впустив холодка из коридора. Вошла женщина.

Лет сорока пяти. Ростом невысока, полновата, но не тучна. Темное платье с высоким глухим воротом. Шляпа простая, без цветов, черная с черной лентой.

Вдова. Полугодовая или годовая — тот срок, когда черное еще носят.

В руке маленький ридикюль держала, замок потертый.

— Здравствуйте, — произнесла она ровно, без лишнего киванья. — Матрена Григорьевна Сорокина, вдова коллежского асессора.

Голос спокойный и приятный.

Феофилактович привстал, обошел угол стола, помог повесить накидку на спинку стула.

— Прошу вас, Матрена Григорьевна. Присаживайтесь.

Села. Спину держала прямо. Обе руки сложила на ридикюле, что лежал на коленях.

Скользнула по мне взглядом и улыбнулась, тепло так, что ли.

Матрена Григорьевна рассказывала о себе. Муж, коллежский асессор Сорокин, скончался в прошлом году от воспаления легких. Детей не было — Бог не дал. Домик в Рождественской части, комнаты сдает, двух жильцов держит. До замужества восемь лет ходила гувернанткой у губернского предводителя дворянства в Костроме — учила барышень грамоте, чтению, началам французского, рукоделию.

— И детьми занималась в семье покойного брата, — добавила она. — Пять лет.

— Сколько было деткам?

— Старшей девять, младшей четыре. Со мной пробыли до гимназии.

Феофилактович кивал.

— Матрена Григорьевна, — вступил я. — Девочки у нас разные. Есть маленькие, есть постарше. Есть трудные. Марии и полугода нет — она в лазарете при кормилице. Некоторые тяжело переносят приютское, срываются.

Она посмотрела спокойно.

— Понимаю. Не боюсь, — кивнул она.

— И предупреждаю: работа не только чтение и грамота. И ночью посидеть, если кто заплачет. И платьице починить. И слезы вытереть, — вставил директор.

— Знаю. У брата были дети — я это все делала.

— И жалованье…— протянул Владимир Феофилактович.

— Скромное, — вставила она сама. — Знаю. Мне не за жалованьем. Мне бы дома одной не сидеть. И пользу приносить, покуда силы есть.

Феофилактович на этих словах отвернулся к окну и покраснел.

— Матрена Григорьевна. Полагаю ответим согласием.

— Благодарю вас, Владимир Феофилактович, — кивнула она.

— На какой день назначить приход?

— Когда вам удобно, — пожала она плечами.

— В понедельник поутру. К десяти. Покажем корпус, познакомим со старшей воспитательницей, с девочками.

— Приду.

Она наклонила голову и встала, придерживая ридикюль обеими руками.

Феофилактович сам снял со спинки накидку, обошел, помог накинуть на плечи. Она поблагодарила коротко.

У двери обернулась.

— До понедельника, значит.

— До понедельника.

Ушла.

Феофилактович сел, положил руки на стол ладонями вниз, посмотрел на них.

— Знаете… — сказал тихо. — Иногда думаю: как хорошо, что я до этого дня дожил.

Он поднял глаза.

— Троих учителей. Да воспитательницу. За одно утро.

— Дело будет, Владимир Феофилактович. Составляйте расписание.

— Пишу.

Он взял чистый лист. Заскрипело перо.

Посидел еще пару минут молча.

Я глянул на часы и матюгнулся про себя.