Из приоткрытого окна тянет прохладным ветерком, но вовсе не поэтому мне вдруг становится холодно. На меня наваливается осознание: сезон почти окончен, а я осталась совершенно одна.

Фейт Фэрчайлд

Впервые я поняла, что мать лжет мне, когда мне было четыре года. Она уложила меня в постель, поцеловала в лоб и прошептала то, что шептала всегда:

— Спокойной ночи, моя милая девочка. Молись, и пусть твой папа на небесах присматривает за тобой.

Я уже некоторое время осознавала, что моя семья отличается от семей других детей. Мы с мамой жили на верхнем этаже пансиона, только вдвоем. У других детей были братья, сестры, отцы и большие зеленые лужайки, по которым можно бегать, а у меня были только мама и тот маленький мирок, который мы создали сами.

Но тот день был другим. Первое, что я заметила — в нашей квартире был мужчина. Кажется, до этого момента здесь никогда не бывало мужчин. В доме всегда жили постояльцы. Они учили меня играть в шахматы в общей гостиной внизу или позволяли помогать им развешивать белье в саду, но внутри нашего чердака всегда были только мама и я.

Мужчина был высоким, широкоплечим, с насмешливым лицом и густыми, тяжелыми бровями.

Второе, что я заметила — этот мужчина заставлял мою мать плакать.

Спустя четырнадцать лет воспоминание стало туманным. Думаю, я просто проснулась после дневного сна. Но я помню, что сказал мужчина, когда я забралась маме на колени, чтобы вытереть ее слезы:

— Я просто хотел увидеть свою дочь.

— Ты можешь видеть ее, когда захочешь, — ответила мама.

Он ходил по комнате, слишком большой для нее. Я боялась, что он опрокинет деревянную колыбель, в которой спала моя кукла.

— Ты же знаешь, это неправда, — сказал он.

Я сразу поняла, что этот незнакомец — мой отец, и что мама всю жизнь мне лгала. Она говорила, что мой отец был моряком и погиб в море. Каждую ночь я молилась за него, а он, мой отец, стоял прямо передо мной.

В тот день я усвоила ценный урок: никому нельзя доверять, любой человек может лгать в любую минуту, даже те, кого ты любишь больше всего на свете.

У меня не хватало смелости спросить об этом мать, пока мне не исполнилось десять. Она рассыпалась, как карточный домик, и рассказала мне всё, объяснив, что мой отец — лорд соседнего поместья. Когда мама работала у него горничной, у них случился роман. Она не использовала слово «роман», но я была уже достаточно взрослой, чтобы понять, что она имела в виду. Он не захотел признавать меня и бесцеремонно выгнал маму в тот же миг, как она сказала, что ждет ребенка.

Мама плакала, вспоминая его, ее сердце было разбито спустя столько лет. Мне стыдно за то презрение, которое я испытала к ней в тот момент. Я поклялась, что никогда не буду вести себя так жалко из-за какой-то ерунды, вроде мужчины. Моей следующей мыслью было желание сжечь его поместье дотла. Мы с мамой были совсем не похожи.

Несколько лет спустя я ушла из дома, переехав в Лондон в четырнадцать лет, чтобы учиться в Королевской балетной школе.

Танцы успокаивали мои метания. Я мало что могла контролировать в своей жизни, но могла управлять своим телом. Я обожала правила балета — их незыблемость. Балетмейстер била меня линейкой по лодыжкам, пока я не научилась делать идеальные тандю, фраппе или плие, и я никогда не могла объяснить другим, как сильно я наслаждалась каждым таким моментом.

Я работала часами перед зеркалом, пока мышцы не начинали гореть, а одежда не промокала насквозь от пота, но всё это стоило тех нескольких мгновений на сцене, когда казалось, что я действительно летаю.

Дни были длинными и одинокими. Я скучала по матери — мы были слишком зависимы друг от друга, и, хотя я знала, что это нездоровая привязанность, я тосковала по ней.

Она заболела, когда мне было шестнадцать. Я взяла академический отпуск на полгода, чтобы вернуться в Брайтон и ухаживать за ней в нашей чердачной комнате. Но ни любовь, ни горячий бульон не могли исцелить ее легкие. Я успокаивала ее, когда она кашляла так сильно, что ломались ребра, выплевывая сгусток за сгустком. Я держала ее, пока она делала свои последние, хриплые вдохи, а затем вернулась в Лондон и танцевала до тех пор, пока ноги не покрывались кровью, а я не переставала чувствовать что-либо вообще.

Я встретила Эммета следующим летом. Он сидел в первом ряду, глядя на меня своими огромными, полными душевной боли оленьими глазами.

Я обнаружила его в своей гримерке за кулисами с охапкой из двух дюжин красных роз. Я поцеловала его раньше, чем успела назвать свое имя. Продолжала целовать до тех пор, пока розы не упали на пол, забытые всеми.