— Первая группа бунтарей появилась примерно через десять лет после начала её правления, — начал Эдуард. — Я в то время был за границей, но она сделала из них наглядный пример: велела повесить их тела у Тауэра во время отлива и пригласила весь город смотреть, как они захлебываются, когда река начинает прибывать. Следующие попытки случились примерно пятьдесят лет спустя. Одна из них была особенно глупой: они пробовали взорвать Апеторпский дворец. Эти тоже закончили свой путь у Ворот Предателей. В 1660-х я даже сам на время примкнул к одной такой группе, просто чтобы хоть чем-то себя занять. Мы пытались отыскать ту самую дверь, из которой она явилась в наш мир. Идея была проста: если её нельзя убить, возможно, получится отправить её обратно в её родные земли. Но это была затея безумцев. Каждый участник поисковой группы умер от старости прежде, чем мы нашли хоть какие-то доказательства. Потом было восстание 1724 года. Оно вышло особенно отвратительным. Один человек, заключивший сделку, — из Пензанса, — заперся с ней в тронном зале, намереваясь уморить их обоих голодом, пока его соратники караулили снаружи. Он рассудил: если на неё нельзя поднять руку, он позволит естественным причинам взять своё. Королева лишь рассмеялась, вышла из тронного зала совершенно невредимой и оставила его умирать от голода внутри.

— Об этом нет никаких записей, — произнес Эммет, и всё его тело напряглось.

— Разумеется, нет. С какой стати деспоту оставлять летописи, повествующие о ненависти собственного народа к ней? По той же самой причине вы не найдете ни одной книги об Иных ни в одной библиотеке по всей этой огромной стране. Она правит, используя страх и тени.

Я обвела взглядом его стопки книг.

— Как же у Брама оказалась эта книга?

Эдуард сделал глоток чая.

— А вот это интересная история. Я познакомился с принцем Уэльским прошлой осенью. Нужно многое, чтобы удивить меня в моей бесконечной жизни, но найти его на своем пороге было великим сюрпризом. У Брама есть некое болезненное, пугающее влечение к тем, кого его мать сделала бессмертными.

— Вас что, много? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса.

— О, конечно. А вы как думали, откуда взялись её лакеи?

По спине у меня пробежал холодок. Теперь я наконец узнала это выражение: тот самый землистый, болезненный оттенок кожи Эдуарда, который пропитывает лица странных, молчаливых и вечно преданных слуг королевы.

— Она усвоила урок на моем примере. Все остальные, кто желает жить вечно, должны отказаться от своей свободы и служить ей. Она умна, тут нужно отдать ей должное.

— И Брам знает об этом? — спросил Эммет.

— Он узнал около года назад. Именно тогда он и пришел ко мне. У меня было не так много информации для этого бедного мальчика, но никогда не бывает легко осознать, что твой единственный родитель — монстр. С тех пор я не слышал о нем ни слова, пока не получил его письмо с вопросом, нет ли у меня в коллекции одной конкретной книги. Похоже, книга предназначалась для тебя, — он кивнул в мою сторону. — В ней нет ничего, что привело бы к её краху — поверьте мне, я искал. Их единственная слабость — железо, но она приказала переплавить всё наше оружие после войны.

Железо.

— Брам сказал мне, что именно так его отец победил её, — произнес Эммет. — Мы можем найти ещё?

Эдуард покачал головой.

— Я сдался ещё в 1789 году, но вы можете попытаться, если хотите.

— Нам не нужны железо, уловки или что-то еще. Мы не такие, как остальные, — вмешался Эммет. — Мы планируем расторгнуть сами сделки.

— Уверен, вы искренне в это верите, — отозвался Эдуард. В его голосе не было оскорбления, лишь усталость человека, который видел в этой жизни слишком многое.

— Вы знаете что-нибудь о самих сделках? — не отступая, надавил Эммет.

Эдуард вздохнул, словно потакая его неразумности.

— Только то, что с годами они становятся всё изощреннее. Ей нравится играть со своей «едой», но, мне кажется, ей уже начинает надоедать всё это зрелище. Насколько мне известно, ни одна сделка еще не была расторгнута, хотя многие жалели о своем выборе и пытались. Ваш собственный отец обивал мой порог лет десять назад, умоляя дать хоть какую-то информацию.

Брови Эммета сдвинулись в выражении глубокого потрясения.

— Мой отец?

— Я отлично знаю, кто вы, Эммет Александр Де Вер. Ваш отец — хороший человек, и ему очень жаль.

Мне показалось, я услышала, как сердце Эммета раскололось ровно пополам. Он часто заморгал, пытаясь сдержать подступившие слезы.

— Он жалеет о своей сделке?

Эдуард кивает:

— Да, он жалеет. Говорит, что должен был сбежать с вами ночью, а не обрекать вас обоих на жизнь в разлуке.

— Тогда почему он это сделал? — спрашивает Эммет. Его голос звучит глухо, он полон слез, которые он слишком упрям, чтобы пролить.

Эдуард небрежно пожимает плечами:

— Королева разрушила жизнь вашего деда. Он выторговал себе исключительный математический склад ума в обмен на то, что больше никогда не сможет находить что-либо смешным. Это сделало его жестким и жестоким, до такой степени, что он бросил семью, когда ваш отец был еще мальчиком. В юности ваш отец примкнул к группе единомышленников-бунтарей и посвятил жизнь борьбе за свержение королевы.

Эммет пристально смотрит на свою чайную чашку, сжимая её так сильно, что я боюсь, как бы она не разлетелась вдребезги.

— Почему же он женился на ней?