Мы осторожно приближаемся к гниющему забору, на выветренном дереве которого едва видны пятна краски. Эммет тянется к калитке, и вся она рассыпается под его рукой, обрушиваясь на землю, словно держалась только на пыли.

Он оборачивается, а я лишь вопросительно выгибаю бровь.

— Добрый день, — окликает Эммет. На сгибе локтя он несет корзинку со свежим джемом, оставшимся от нашего полевого обеда. Он сказал, что было бы грубо прийти без подарка.

Из дома не доносится ни звука, но из трубы на прогнившей соломенной крыше в небо поднимается густой черный дым. Мимо запыленного окна промелькнула тень. Кто-то дома.

Глава двадцать третья

Эммет подходит к двери уверенно, словно нас пригласили на чай. Я плетусь следом, его послушная тень.

Он поднимает большую руку и стучит в древнюю дверь. Звук разносится по безмолвному лесу. Ответа нет. Он стучит снова.

Тень в окне замирает, наблюдая за нами. Из-за двери доносится звук отпираемых замков — их пять, и процесс этот мучительно долог.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Дверь со скрипом приоткрывается ровно настолько, чтобы я могла увидеть единственный глаз. — Кто вы? — спрашивает мужской голос.

— Мы пришли с визитом, — говорит Эммет приветливо. — Полагаю, вы знакомы с моим братом.

Единственный видимый глаз сужается.

Эммет приподнимает корзинку, одарив хозяина обнадеживающей улыбкой. — Мы принесли джем.

Он хлопает дверью прямо перед нашими носами, звук удара отдается гулом по всему лесу.

Затем слышится скрежет последнего замка, и дверь распахивается.

— Входите уж, — говорит мужчина.

Он совсем не такой, как я ожидала. Я рисовала себе некоего седого, древнего существа из детских сказок. Передо мной же просто человек. На вид ему за тридцать, волосы коротко стриженые, темно-русые. Лицо самое обычное, забывающееся, вполне приятное, но лишенное каких-либо примечательных черт.

В доме затхло и темно; шторы плотно задернуты, а окна покрыты таким слоем грязи, что внутрь почти не проникает свет. Повсюду, на каждой свободной поверхности, высятся стопки книг — одни в пыли, другие совсем новые. Над каждым дверным проемом висит подкова концами вниз.

Я прохожу за Эмметом, но как только моя нога ступает на каменный пол, меня накрывает тошнотворное чувство отвращения. Омерзение настолько сильное, что мне внезапно хочется выбежать за дверь и оказаться где угодно, только не здесь.

Я смотрю на нашего хозяина, который замер в коридоре, наблюдая за нами так, будто именно этого он и ждал. Его лицо бесстрастно, даже приятно, но глядя на него, я не чувствую ничего, кроме глубочайшего, до костей пробирающего отвращения. Оно подкатывает к горлу, заставляя задыхаться. Я ненавижу этого человека. Ненавижу его острой, необъяснимой ненавистью.

Кулак Эммета сжимается вокруг корзинки с джемом, и в нашем подарке не осталось больше ничего забавного.

— Проходите, проходите, — говорит мужчина. — Чем скорее вы получите ответы, тем скорее сможете уйти. У него странный, отрывистый акцент.

Мы идем за ним в гостиную, такую же серую и захламленную, как и остальная часть дома. Он указывает нам на два деревянных стула у камина, и мы с Эмметом подчиняемся, хотя каждая косточка в моем теле сопротивляется этому.

Он сдувает пыль с двух чайных чашек.

— Ко мне редко заглядывают гости.

Он снимает черный чайник с огромного камина посреди комнаты и наполняет наши чашки.

Я вынимаю книгу, которую до этого прятала под плащом. — Вы знаете что-нибудь о первом владельце этой книги?

Мужчина лишь мельком взглянул на нее. — Я и есть первый владелец этой книги.

— Это невозможно. Если только…

— Уверен, вы уже всё поняли, — небрежно бросает он.

Эммет просто держит чашку, я делаю то же самое, до ужаса боясь сделать глоток. — Что поняли?

— Цену.

Меня осеняет: то чувство отвращения, которое я испытываю, — дело рук королевы. — Вы сторговались за вечную жизнь, но никто не может выносить вашего присутствия, — предполагаю я.

Он морщится, словно схватившись за невидимую рану. — Немного грубовато. Если быть точным, условиями были вечная жизнь, но жизнь без любви.

— И вы согласились на это?

— Я был молод, что я понимал? — отвечает он. — Вернулся с войны. Моих родителей и братьев уже давно не было в живых. У меня была девушка, другая, но я считал себя холостяком. Зачем мне любовь? Я был дураком. Я заплатил её цену.

Эммет неуютно ерзает на стуле. — Как вас зовут?

Он делает глоток чая и медленно выдыхает. — Прошло много времени с тех пор, как кто-то спрашивал меня об этом. Меня звали Эдуард Бернхэм.

Эммет подается вперед, опираясь локтями на колени. — Расскажете нам свою историю?

Эдуард изучает нас, и хотя я знаю, что это тошнотворное чувство, сжимающее мою грудь — магия королевы, я по-прежнему не испытываю ничего, кроме омерзения.