Эммет неуютно ерзает:

— Был. Она умерла чуть больше года назад. Думаю, ты бы ей понравилась. Ты такая же стойкая, как она.

Я качаю головой. Я упрямая, а это совсем другое, и далеко не так похвально.

— Не думаю, что я стойкая.

Эммет лишь усмехается:

— Что ж, она увидела бы в тебе то же, что и я.

— Я бы хотела с ней познакомиться, — говорю я. У меня такое чувство, что список людей, которых Эммет любит, совсем невелик. Он бережет их, прячет где-то глубоко, прижимая к самому сердцу.

— Она была ходячим противоречием. Строже ко мне, чем кто-либо другой, но ближе к родительской любви у меня никого не было. Я был одиноким ребенком, все время проводил на полу, сочиняя истории со своими игрушечными солдатиками. Она любила балет, поэтому и я полюбил балет; мы ходили при каждой возможности. Это было единственное время, когда я покидал территорию дворца.

Эта комната кажется вырванной из реальности, таким пузырем на двоих.

— На самом деле, именно там я и встретил Фейт, — продолжает Эммет. — Это было прошлым летом, после того как моя гувернантка умерла, и я сидел в зрительном зале один. Фейт сжалилась надо мной.

Тепло в моей груди сменяется чем-то холодным и мелочным.

— Очень похоже на Фейт, такое святое великодушие. Настоящая мученица, право слово, — говорю я с сарказмом.

— Ты ревнуешь? — Эммет приподнимает бровь, и я вспоминаю его недавнее признание, ту нежность, которая в нем звучала. Я вовсе не чувствую нежности, я чувствую страх перед этим колодцем эмоций, который никак не могу контролировать.

Я натягиваю на лицо дежурную улыбку.

— Это уморительно. Тебе стоит попробовать себя в комедии.

В конце концов наша одежда подсыхает достаточно, чтобы я могла снова облачиться в сорочку и панталоны. Тонкий хлопок не особо скрывает тело, поэтому я не снимаю одеяло, накинутое на плечи. Эммет натягивает полувлажные брюки и спускается вниз, чтобы принести нам ужин. Солнце давно село, но шторм всё еще бушует.

Он возвращается с подносом, на котором лежат мясная нарезка, черствый хлеб, тепличные персики и разбавленный эль.

— Я отказался от «загадочного рагу», — говорит он, ставя поднос на маленький столик у окна.

— А что, если это рагу — мое любимое блюдо?

— Тогда нам придется поработать над твоими вкусами, прежде чем ты станешь принцессой.

Мы едим в жадной тишине, а когда заканчиваем, Эммет выставляет пустой поднос в коридор. Вечеринка внизу немного стихла, хотя шторм — нет.

— Нам стоит попытаться поспать, — говорит Эммет. — Я хочу уехать с первыми лучами солнца. По дороге в лагерь придумаем оправдание.

— Согласна.

Паническая тошнота почти отступила. Моя жизнь, возможно, действительно погубленна, но сегодняшний день был таким длинным, что я слишком вымотана, чтобы по-настоящему об этом думать. Оставлю эти переживания на завтра.

Мы оба стоим в нерешительности, не зная, что делать. Наши взгляды невольно прикованы к кровати, которую невозможно игнорировать посреди комнаты.

— Ты занимай кровать, — говорит Эммет. — Я посплю на полу.

— Ты оплатил комнату, это не кажется мне справедливым, — возражаю я.

— Я джентльмен, — парирует Эммет.

— Это ты так говоришь всем девушкам, которых соблазняешь?

— Ты чувствуешь, что тебя соблазняют?

— Я не про себя говорила!

Я в раздражении перебираюсь на дальнюю сторону кровати и забираюсь под одеяло. Льняные простыни застираны почти до дыр, но пахнет от них чистотой, а матрас такой мягкий, что в нем хочется утонуть.

Я бросаю Эммету вторую подушку, и он ложится на пол с другой стороны кровати. Я задуваю лампу, и комната погружается в темноту; единственным источником света остаются мерцающие угли в камине.

Я никак не могу устроиться. Я слишком остро чувствую тепло тела Эммета на полу, всего в паре футов от меня. Судя по шороху одеял, ему тоже не удается устроиться поудобнее.

Я лежу неподвижно, прислушиваясь к дыханию Эммета и стуку дождя в окно, пока всё моё тело не начинает вибрировать, словно наэлектризованное. Через несколько минут я больше не могу этого выносить.

— О господи, ради всего святого, просто залезай в постель. Она достаточно большая для двоих.

Матрас скрипит, когда Эммет забирается на кровать и устраивается рядом. Он кладет голову на подушку, а затем поворачивается ко мне лицом — мы оба лежим на боку. Он так близко, что я чувствую тепло его дыхания, вижу окаймление его темных ресниц и то, как карие глаза поблескивают в тусклом свете угасающего огня.

— Готов поспорить, ты хочешь, чтобы я прямо сейчас тебя соблазнял, — шепчет он, и на его губах играет тень улыбки.

— И что бы ты сделал, если бы я была одной из тех девушек, которых ты уводишь в сад во время балов?

— Я водил тебя в сад во время бала.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.