— Я сражался на стороне Йорков, — его взгляд устремлен в огонь. — Я был там, на поле битвы, в тот день, когда она появилась впервые. Мы приняли ее за ангела. Мы видели, что она сделала для старого Эдварда, как она косила армию Ланкастеров, словно созревшую пшеницу. Она возложила корону ему на голову, как будто это ничего не стоило. Но мы все знаем, чем закончилась та история. Когда она взошла на престол в Элтеме, она объявила: каждый, кто хочет заключить с ней сделку, должен прийти и преклонить колени перед её троном. Я был уверен, что никто не придет; нужно быть абсолютным идиотом, чтобы доверять старой ведьме после того, что она сотворила. Но люди выстраивались в очереди тысячами. Днем и ночью она заключала сделку за сделкой. Я видел, как бедняки становились лордами, как фермеры вытаскивали из земли золото, будто репу, как глупцы женились на первых красавицах деревни. У людей исчезали пальцы на руках и ногах, стирались воспоминания, но каждый соглашался, что цена справедлива.

— Пришло время, когда и я не смог устоять. Я ждал три года, прежде чем заключить свой договор. Я тогда думал, что очень хитер. Мне не нужны были ни земли, ни жена, я жаждал приключений.

— Я был жаден до мира, но и боялся его. Я видел, как Черная смерть унесла мою мать, отца и сестер, задула их жизни, как свечи. Когда я опустился перед ней на колени, я попросил о вечной жизни, и она рассмеялась мне в лицо.

Эммет смотрит на Эдуарда, полностью поглощенный рассказом, но я не могу на него смотреть. Я впиваюсь острым углом ногтя большого пальца в кутикулу другого пальца, пока под ногтями не проступает кровь.

Эдуард продолжает:

— Что такого великого в вечной жизни? — спросила она, но я знал, что она насмехается.

Я ответил:

— Сами скажите.

Она улыбнулась той своей ужасной улыбкой и промолвила:

— Это знание того, что ничто на самом деле не имеет значения. Ты переживешь любые последствия, ты переживешь сам смысл бытия. Всё, что останется — это развлечения.

Я тогда не знал того, что знаю сейчас. После вечности остается только скука или ее отсутствие. Она спросила, что я буду делать с бесконечной жизнью. Я сказал, что буду путешествовать по миру, увижу всё, что можно увидеть, а потом увижу это снова. Но я лгал — и ей, и самому себе. Я видел так много смертей на полях сражений и от жестоких болезней. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел кишки своих друзей, разбросанные по траве, и слышал их крики заново. Я сказал королеве, что хочу приключений, но на самом деле я просто боялся смерти. Я хотел жить, не чувствуя страха.

Она сказала, что дарует мне вечную жизнь, но это будет жизнь без любви. Я был молодым человеком, зачем мне любовь? Тогда я думал, что это значит лишь то, что у меня никогда не будет жены. Это показалось мне приемлемым — жена только замедляла бы меня. Я тогда не осознавал глубины этих слов, не понимал, каково это — прожить так долго в полном одиночестве».

— И что вы сделали? — шепчу я, в ужасе и отвращении.

— Сначала я делал именно то, что обещал ей. Я объехал весь мир. Сначала Франция, потом остальная Европа. Я плыл вдоль побережья Африки, провел несколько лет в Китае, затем отправился в Америку. Но везде, куда бы я ни пришел, всё было одинаково. Гостиницы закрывали передо мной двери, служанки отказывались наливать мне эль. Стоило мне войти в комнату, как все остальные выходили. В конце концов я вернулся сюда, в дом, где вырос — тот самый дом, где умерли последние люди на этой земле, которые когда-либо любили меня.

— Чем же вы занимаетесь сейчас? — спрашивает Эммет.

— Сижу, читаю и жду конца света, — серьезно отвечает Эдуард.

— Мы можем помочь вам. У нас есть план, — говорит Эммет.

На этих словах Эдуард смеется — это неприятный, сотрясающий всё тело смех, от которого чай проливается ему на брюки. Он указывает себе за спину, на оштукатуренную стену, покрытую десятилетиями пыли и грязи. — Распишитесь на стене, прежде чем уйдете, — говорит он, и хотя в полумраке это трудно разглядеть, я вижу, что на ней нацарапаны десятки, если не сотни имен.

— Что? — Эммет теперь выглядит по-настоящему рассерженным.

— Вот в чем проблема вечной жизни. Тебе приходится наблюдать, как каждое новое поколение ведет себя так, будто они всё изобрели сами. Это становится таким утомительным, — он тяжело вздыхает, словно тяжесть нашего невежества давит ему на легкие. — Такие же посетители, как вы, заглядывают ко мне раз в пятнадцать лет, будто вы — первые люди, которые вообще подумали о том, чтобы свергнуть ее.

— Что вы имеете в виду? — беспокойно спрашиваю я.