— Значит, ты всё-таки злишься на меня.

Я не злюсь на него. Я злюсь на саму себя. — Я не злюсь! Я опаздываю.

Эммет берет поводья лошади и начинает запрягать ее в телегу. — Я не позволю тебе путешествовать одной, так что можешь выложить всё по дороге.

— Я никак не могу убедить тебя оставить это?

— Боюсь, либо ты берешь меня с собой, либо не едешь вовсе. Рыцарство и все такое.

Я раздраженно вздыхаю. — Что в корзине?

— Я не собираюсь пропускать обед, какой бы безумной ни была твоя затея.

Я запрыгиваю в телегу рядом с ним, и мы трогаемся с места, выезжая из лагеря на пыльную проселочную дорогу.

Я протягиваю ему карту, он долго ее изучает. — Что это?

Затем я подаю ему книгу. Он проводит пальцем по обложке. — «Феи Британских островов», — читает он. — Откуда она у тебя?

— От Брама. — Я объясняю всё про нашего повара, про то, как Брам подарил мне книгу, и про идею, которая пришла мне в голову. — Твоя теория о Майской королеве хороша, но ничем не подтверждена. Если мы собираемся поставить на кон всё, мне нужно поговорить со вторым источником, — говорю я.

То, о чем я умалчиваю, — это часть, не дающая мне спать по ночам. Если я собираюсь манипулировать таким добрым человеком, как Брам, чтобы он сбежал со мной, у меня должна быть веская причина.

Я думала написать об этом Этель, но почти уверена, что лакеи читают письма, которые мы отправляем, и я не могла рисковать.

Когда Брам дал мне книгу и сказал, что она от «друга», эта мысль прочно засела у меня в голове. Первый владелец, конечно, давно мертв, но есть шанс, что этот друг Брама все еще живет по адресу, написанному чернилами на внутренней стороне обложки, или, возможно, там остались другие книги.

— Когда ты собиралась мне сказать? — спрашивает Эммет.

— Собиралась на днях, но ты был, кажется, слишком занят Фейт. — Это слишком мелко, мне не следовало этого говорить. От этого мне нет никакой пользы, да и он не заслуживает моей желчи. Он волен целовать кого пожелает.

Эммет поджимает губы, обдумывая ответ, и тут до него доходит. — На этой ужасной вечеринке у графа Донкастера? Когда ты…

— Я искала тебя и нашла… несколько занятым. — И снова это ужасное чувство: кожа горит, и я никак не могу перевести дыхание.

— О, — выдыхает Эммет. — Это не то, что ты думаешь.

— Я ничего не думаю. Это не мое дело.

— Фейт любит другого, — вздыхает Эммет.

— О, конечно. Дай угадаю: она споткнулась, и ее рот случайно упал на твой.

Эммет бросает на меня косой взгляд. — Фейт поцеловала меня, чтобы проверить, чувствуется ли это иначе. Ты не обязана мне верить, но я обещаю: это ничего не значило.

— Хорошо. — Ненавижу то, как капризно я звучу.

— Я никогда тебе не лгал. И не собираюсь начинать.

Старая лошадь мерно стучит копытами по дороге.

Мы добираемся до окраины рыночного городка задолго до обеда и останавливаемся у дороги, чтобы напоить лошадь и съесть половину буханки хлеба, которую Эммет прихватил с завтрака.

Тропы становятся все уже, по мере того как мы углубляемся в чащу, где деревья растут так густо, что перекрывают свет, и мир вокруг темнеет на несколько оттенков.

Мы едем дальше и дальше, в самую глубину девственного леса. В этих лесах есть что-то зловещее, что-то такое, от чего по коже бегут мурашки. «Ни единой птицы», — говорит Эммет, осознав это в тот же момент, что и я.

Стало совершенно тихо, если не считать топота нашей старой лошади по дороге.

— Не лучший знак, — замечаю я.

— Я не верю в приметы, — отвечает Эммет, но его костяшки белеют от того, как сильно он сжимает вожжи.

Мы подъезжаем к крутому повороту дороги, и лошадь ржет, вонзая копыта в мягкий грунт, и останавливается как вкопанная. Эммет спрыгивает с телеги и успокаивающе кладет руку на шею животного. — Тсс, что не так?

Он тянет за вожжи, предлагает яблоко, тянет снова. Но лошадь ни в какую не хочет идти дальше.

Он не берется за хлыст. Мое сердце странно теплеет.

— Думаю, дальше нам придется идти пешком, — объявляет он.

Я подбираю юбки и спрыгиваю с повозки, отвергая руку, которую он протягивает, чтобы помочь. — Все еще не веришь в приметы? — спрашиваю я.

Мы идем в нервном молчании около десяти минут, прежде чем выходим к каменному дому в самой темной части леса. Назвать это «домом» — слишком щедро. Вероятно, когда-то это было величественное жилище, но лес изо всех сил пытается вернуть его себе. Здание целиком покрыто серо-зеленым мхом, настолько влажным, что кажется, будто он стекает со камней. То, что когда-то было садом, теперь представляет собой яростное сплетение терновника и полузасохшего падуба, ползающего, словно отчаявшееся животное, по тому, что когда-то было искусной мозаикой цветочных клумб.