— Что не стоило? — прошептала я в ответ.

Свеча у ее изголовья мигнула. — Сделка. — Ее глаза были широко распахнуты, она умоляла меня услышать ее. — Это того не стоило.

Она проспала три дня, и я несла вахту у ее постели; облегчение от ее возвращения и ужас от ее состояния смешивались, образуя чувство, которому я до сих пор не могу подобрать названия.

Когда она проснулась после долгого сна, во мне расцвела надежда, что она снова станет собой, вооружившись правдоподобным объяснением своего исчезновения. Но все, что она смогла предложить — это шитая белыми нитками история о побеге с возлюбленным, каким-то печатником из рабочего класса. Она сказала, что они договорились сбежать, но на дороге на них напали, и ее суженый был убит. Оставшись потерянной и одинокой, она в конце концов нашла дорогу обратно к окраинам Лондона.

Я смахнула со лба сестры прядь волос, прилипшую к влажной коже. — Почему ты лжешь мне? — Мы не лгали. Не друг другу.

Она безразлично уставилась в стену, и что-то внутри меня умерло.

Мама и папа с мрачным видом распространили версию Лидии по городу. Никто из нас не верил в нее, и это была не самая подходящая история, но все же лучше, чем полное отсутствие хоть какого-то объяснения.

Но у лондонских сплетников уйма свободного времени, и вскоре они обнаружили, что в Гретна-Грин не было подано ни одного заявления о браке некой Лидии Бентон.

Меня пригласили на Парад пактов лишь из вежливости, учитывая титул моего отца как маркиза. Но даже если мама и пребывает в отрицании, я знаю: до конца сезона приглашений больше не будет. Мой дебют в свете закончится, едва успев начаться.

Я влетаю наверх, чтобы переодеться к ужину, и замедляю шаг, проходя мимо двери сестры. Я уже знаю, что это плохая идея, но не могу удержаться, поворачиваю ручку и вхожу.

Лидия проводит большую часть дней, запершись в темноте своей комнаты — «поправляет здоровье», как они это называют. Она тратит время впустую, поедая нарезанные фрукты, которые ей приносят на серебряных подносах по первому звонку колокольчика. Это единственное, чего она хочет. Она пожирает целые апельсины, кубики тепличного ананаса и арбуза так, будто голодает и ничто другое не может ее насытить.

Я слышала, как наша экономка, миссис Таттл, жаловалась нашему повару, мистеру Фробургу, что родительская опека сделала нас обеих изнеженными. У меня даже не хватило сил рассердиться на ее сплетни. Она была права. Я была слишком изнеженной. Вплоть до того момента, как моя сестра исчезла, я действительно верила, что мир — это доброе место, которое желает мне всего хорошего.

Шторы в комнате Лидии задернуты, и она кажется лишь бесформенным бугром, ее светлые волосы едва видны из-под одеяла.

Я сажусь на край кровати и кладу руку ей на спину.

— Лидия, завтра Парад пактов.

Она не поворачивается ко мне, но по тому, как поднимаются и опускаются ее плечи, я понимаю, что она не спит.

Она делает вдох. — О?

— Ты уложишь мне волосы, как раньше? Помнишь, как ты использовала мамино ожерелье, чтобы…

Она наконец переворачивается и обрывает меня: — Боюсь, я уже не помню как. Лучше позволь миссис Таттл это сделать.

Она проводит ладонью по своему хмурому лицу. Я не знаю, только что она закончила плакать или только собирается начать, но ее глаза окаймлены красным. — Закрой дверь, когда будешь выходить, пожалуйста.

Я оставляю ее в темноте.

Я не знаю, почему продолжаю давать ей возможность разбивать мне сердце.

Она разрушила мои шансы найти мужа. Ни одна семья с хоть каким-то весом не позволит своему сыну пасть так низко, чтобы жениться на Бентон. Никакого приличного приданого, а теперь еще и никакой чести.

Правда в том, что я ненавижу ее больше всех на свете. Ярость обжигает и неистово рвется из груди, и мне приходится бороться с желанием распахнуть ее дверь и трясти ее до тех пор, пока она не даст мне объяснений.

Но к тому времени, как я дохожу до двери собственной спальни, я начинаю скучать по ней. Я просто скучаю по ней.

Я люблю Лидию тоже больше всех на свете.

Ее легче любить, когда она не передо мной. Она мне нравится гораздо больше, когда ее нет рядом.

Отец уходит спать сразу после ужина, не в силах выносить нервное постукивание моей ноги и вынужденную веселость матери.

В гостиной остались только мама и я. Снаружи на Белгрейв-сквер темно и тихо. Внутри — хор звуков, которые я хорошо знаю: тиканье напольных часов, потрескивание огня и непрекращающийся скрип маминого пера.

Она занимается этим с тех самых пор, как я еще не родилась, выплескивая каждую мысль, посетившую ее за день, в дневник. По всему дому разбросаны целые тома — они втиснуты в книжные полки и стоят шаткими стопками рядом с потертыми креслами.