Мать Грир отворачивается, будто не слышала нас. Грир виновато улыбается, но даже не машет в ответ.

Мама, не обращая ни на что внимания, пересекает магазин, расталкивая по пути дюжину человек.

— Пожалуйста, мама, она занята, — протестую я, но та делает вид, что не слышит.

— Грир, дорогая, Айви сказала мне, что ты нервничаешь из-за завтрашнего дня. Ты справишься просто великолепно. Очень надеюсь, что утренняя прогулка по парку помогла вам обеим успокоиться.

Впервые за много месяцев Грир смотрит на меня. В глубине ее голубых глаз что-то мелькает, когда она понимает, что я солгала.

— Прогулка по парку? — Она в замешательстве. Конечно, в замешательстве. Я месяцами лгала: уходила сидеть в конюшни в одиночестве или бродила по округе, плотно закутавшись в плащ — искала любой повод сбежать из удушающей тоски нашего дома. Я говорила матери, что была с Грир, словно та чем-то лучше остальных. Она бросила меня при первом же дуновении скандала, точно так же, как и все остальные.

Я готовлюсь к худшему, ожидая, что Грир выдаст меня. Она несколько раз моргает, затем поворачивается обратно к моей матери:

— О да, прогулка по парку. Спасибо, леди Бентон, — тихо говорит она. — Айви такая хорошая подруга. Всегда готова найти слова поддержки.

Она поворачивается ко мне. Раньше мы могли понимать друг друга одним лишь взглядом, но я не знаю, что она чувствует сейчас. Связь между нами оборвалась.

— А теперь прошу меня простить, кажется, мама зовет.

Ее мать определенно не зовет ее, но ни одна из нас не говорит об этом вслух.

Я облегченно вздыхаю, когда она уходит.

Портниха подзывает меня, и я встаю на подставку перед трехстворчатым зеркалом, пока вносятся последние правки в мое платье. Я притворяюсь, что не слышу шепота других матерей и дочерей в магазине: «Неужели она всерьез ожидает каких-то приглашений в этом сезоне?»

Когда портниха заканчивает, мама пробивается к прилавку и расплачивается пачкой купюр, на которую мне совестно смотреть.

Мы возвращаемся домой, не обсуждая шепот, который обе слышали, — словно, отказываясь признавать несчастье нашей семьи, мы можем сделать его неправдой.

Лидия дебютировала в свете — и заключила сделку с королевой — две весны назад.

Она вернулась в тот день в своем пышном белом платье с растерянным выражением лица. Она не могла вспомнить, что произошло в тронном зале. Должно быть, она отдала воспоминание в обмен на то, что даровала ей королева, но за два прошедших года мы так и не смогли понять, в чем заключался этот дар.

Ее красота осталась прежней, не проявилось никакого внезапного таланта или мастерства — только дыры в памяти и провальный сезон, который закончился без единого предложения руки и сердца.

Отсутствие брачной партии и ее тайная сделка были постыдны, они стали пятном на репутации семьи. Мама большую часть двух лет твердила, что я — единственная надежда семьи Бентон, хотя мои призрачные шансы на удачный брак испарились, когда разразился скандал с исчезновением Лидии.

Новость о том, что она пропала, достигла мраморных залов лондонского общества еще до того, как солнце успело полностью подняться. Все титулованные дамы по соседству были у наших дверей тем же утром, с корзинками выпечки и выражением озабоченности на лицах. Они чуяли кровь в воде.

И те же самые дамы передавали весть о постыдном возвращении Лидии из рук в руки, словно пирожные на чаепитии. Прелесть благодати в том, чтобы наблюдать, как кто-то лишается ее.

Входя в вестибюль нашего дома, я не могу не думать о той ночи, когда она вернулась. Иногда кажется, что я так и не покинула тот момент.

Это был констебль, который привел Лидию домой, всю покрытую грязью. Он с усмешкой подтолкнул ее локтем в дверь. — Я думал, это почтенное семейство.

Я была уже на вершине лестницы, когда миссис Таттл прокричала на весь дом, что Лидия вернулась.

Мама заплакала, выбегая из своей комнаты, завернутая в халат, и отец подхватил ее, когда у нее подкосились ноги на ступенях.

Я промчалась мимо них к сестре. Моей любимой старшей сестре, той, о которой я рыдала, за которую боялась, ради поисков которой тайком выбиралась из дома.

Я обхватила ее лицо ладонями и обнаружила, что кожа у нее холодная и липкая, словно покрытая утренней росой.

Лидия просто смотрела — молчаливая и неподвижная, будто ее здесь вовсе не было, словно она была призраком.

Затем она обмякла у меня на руках.

Папа и миссис Таттл отнесли ее в комнату, но именно я купала ее, облачала в чистую ночную сорочку и укладывала в кровать.

Именно я первой заметила, что подошвы ее ног были в крови, как будто она потеряла обувь давным-давно.

И именно мне она сказала свои первые слова после возвращения.

Проваливаясь в забытье и возвращаясь в сознание, с бледными губами, она на одно драгоценное мгновение резко очнулась. Ее глаза встретились с моими, как будто она наконец вернулась в свое тело.

— Это того не стоило, — прохрипела она.