— Людям нравится честность, — говорит он. — Она помогает им почувствовать близость к кому-то. Нет более быстрого способа сблизиться, чем поделиться секретом. Расскажи мне что-нибудь.

— Ты хочешь секрет? — это как в лабиринте, все повторяется.

Эммет кивает.

— Мне страшно. Ты сам это сказал. Будущее всей страны зависит от того, заставлю ли я его влюбиться в себя. Что, если я не справлюсь? Как я буду жить с собой, если обреку всех на вечные страдания от ее жестокости только потому, что я оказалась недостаточно обаятельной или красивой? — Есть часть, которую я не произношу: Эммет тоже меня пугает.

Эммет смотрит на меня минуту, по-настоящему слушая.

— Я не волнуюсь.

— По крайней мере, хоть кто-то из нас.

Он бросает взгляд на тикающие часы на каминной полке. — Нам пора возвращаться. Тебе нужно отдохнуть.

Дверь в коттедж не заперта, и я поднимаюсь по лестнице на цыпочках, стараясь не шуметь.

В темноте шевелится тень. Фейт сидит в постели, выпрямившись.

— Ты, маленькая змея, — шипит она. — Интересно, как отреагирует Брам, когда я скажу ему, что ты всю ночь где-то шлялась.

— Фейт, пожалуйста, — умоляю я. — Все совсем не так, как ты думаешь.

— Эммет тебя не спасет.

— Что ты от меня хочешь? — хриплю я.

— Я хочу вернуть Эммета.

— Он полностью твой. Дело совсем не в этом. — У меня нет сил с ней бороться. Ноги внезапно становятся ватными. Комната кренится.

— Тогда в чем же?

Было бы проще злиться на нее, если бы ее голос не звучал так сломленно.

— Я бы хотела сказать, — отвечаю я.

— Тогда нам больше не о чем говорить, — отрезает она.

Ее тон бросает меня в дрожь. Я забираюсь в кровать, не в силах перестать дрожать, и позволяю беспокойному сну увлечь меня в темноту.

Глава семнадцатая

Я просыпаюсь на рассвете от звука распахнувшейся с грохотом двери спальни. На пороге стоит виконтесса Болингброк в ночной сорочке и чепце, а рядом с ней — Фейт.

— Ее не было всю ночь, — заявляет Фейт, словно предлагая сжечь меня на костре. — Это было так ужасно непристойно. Я должна была сообщить вам как можно скорее.

Я открываю рот, чтобы возразить, но в горле словно полыхает огонь. Меня одновременно и знобит, и бросает в пот. Тело болит изнутри, будто что-то бесконечно ломает и ушибает меня. Я моргаю, прогоняя сон, но зрение остается затуманенным по краям.

Виконтесса Болингброк бросается ко мне и кладет прохладную ладонь на мой лоб.

— У нее жар, мисс Фэйрчайлд. Позовите доктора и горничную. Я не уверена, что за игру вы ведете, обвиняя свою явно больную соперницу в непристойности, но в следующий раз, когда вы солжете, мне, возможно, придется доложить Ее Величеству.

Фейт захлебывается возмущением, ее лицо вспыхивает от гнева, и она вылетает из комнаты.

Когда я снова прихожу в себя, Лотти промакивает мой лоб прохладной тканью.

— Тсс, мисс, вы в порядке, — успокаивает она меня, словно маленького ребенка, и я позволяю векам сомкнуться.

— Что случилось? — хриплю я. Свет льется из окон, и я подозреваю, что проспала очень долго.

— У вас высокая температура, дорогая. Просто расслабьтесь.

Больше всего болят руки. Они опухли и выглядят ужасно, костяшки слишком отекли, чтобы ими пошевелить.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, надо мной стоит Грир.

— Мне велели заставить тебя выпить, — говорит она и подносит к моим губам стакан с прохладной водой. Каждый глоток причиняет мучительную боль.

Темнота, холодная и бездонная, снова поглощает меня целиком.

Перевод выполнен

Эмми Ито

Мэрион и Фейт в саду, Грир дежурит у постели Айви, Олив на кухне, а мои волосы выглядят хуже, чем когда-либо.

Клянусь, моя горничная меня ненавидит. Сегодня вечером у меня ужин с принцем Брамом — награда за победу в этом проклятом лабиринте из живой изгороди. Ужин, наедине с ним, а я выгляжу как пудель.

Горничная прошлась плойкой по передним прядям, и теперь они болтаются перед глазами, как пружинки. Я раздраженно откидываю их, сворачиваю свой журнал мод и иду через весь коттедж, чтобы посмотреть, чем занимается Олив на кухне.

— У тебя мука в волосах, — говорю я.

Она стирает ее, оставляя белую полосу на лице.

Я указываю на тесто, поднимающееся у очага. — Ты собираешься похоронить нас под горой бриошей.

— Бедный Брам, тогда ему придется умирать в одиночестве.

Напоминание о его бессмертии всегда вызывает у меня тошноту, но я все равно смеюсь, потому что это же Олив, и она так широко улыбается, когда я смеюсь.

Я опираюсь локтями на стойку. — Честно, я выгляжу нелепо?

Олив выбивает остатки муки из мешка на разделочную доску, обдумывая ответ. — Ты выглядишь как очень нарядная собачка.

— Грубиянка!

— Я сказала «нарядная»! — она вытирает руки о фартук. — Иди сюда.