— Вы сказали «была», — Брам хмурится, задавая вопрос.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Грир.

— Вы сказали, что Лидия была звездой каждой вечеринки.

Грир нервно бросает на меня взгляд.

— Она приболела в последние несколько месяцев, — быстро говорю я. — Ее нервы были истощены, она восстанавливала здоровье. Я надеюсь, что сезон станет для нее поводом вернуться в общество.

Брам тепло улыбается.

— Лидия. — Он произносит ее имя медленно, словно хочет запомнить. — Я был бы рад с ней познакомиться, хотя ценю предупреждение держать сестер Бентон подальше от тортов.

Когда мы подъезжаем к Каледонскому коттеджу, Брам отстраняет лакея и сам помогает мне выйти из кареты. Я неловко медлю, чувствуя его взгляд на себе. Мне бы хотелось попросить его снова исцелить мои руки, как в тот день, когда мы познакомились, но для этого потребовалось бы объяснение, откуда взялись раны, а я не могу этого сделать.

Он провожает меня до дверей, и я второй раз за день привожу бедную Лотти в ужас. Она густо краснеет, делая реверанс принцу, и устремляется со мной наверх.

— Что, ради всего святого, случилось?

— Я упала в реку.

— Неужели ты упала так, чтобы он прыгнул и поймал тебя? — Она вытягивает шею, пытаясь разглядеть Брама в окно, пока его карета отъезжает. — Пожалуй, это самый красивый мальчик из всех, что я видела.

— Все было совсем не так, — ворчу я.

Переодевшись в сухое, я встречаюсь с Грир внизу на поздний обед; мы обе пропустили оставшуюся часть регаты.

Я знаю, что она села в ту карету не ради меня, но все равно благодарю ее — просто чтобы нарушить тишину.

Она берет кусочек сахара из фарфоровой чаши изящными серебряными щипцами, и на ее лице проступает выражение, похожее на стыд. Но я не могу быть уверена. Я не знаю этого ее нового лица. Меня поражает мысль, что я не знала Грир уже очень долгое время.

— Помнишь, как мы прятались в гардеробе во время уроков танцев? — спрашивает она тихо.

Мы забирались за стопки тканей и шептались о выдуманной стране, где девочкам не нужно учиться шить, где мы могли бы исследовать ледники, вулканы и леса верхом на лошадях. Ее лошадь была белоснежной, и она говорила мне, что моя — поменьше, в коричневых пятнах, но в моих мыслях она всегда была золотой. У них были имена, но сейчас я их уже не помню.

Если нас находила ее гувернантка, нас ждал выговор. Если мать — нас били.

— Помню, — шепчу я в ответ.

Я помню всё. Я помню так много, что меня придавливает тяжестью этих воспоминаний. Если бы моя личность не была так ужасно соткана из всего, что я когда-либо любила и теряла, возможно, я могла бы быть той, кто идет по жизни легко. Мне всего восемнадцать, но я начинаю понимать, что имела в виду мама, когда говорила: «Воспоминания тяжелы. Они живут так долго».

Сейчас я думаю о том, как мать Грир тащила ее на помост и полоснула ножом по руке в день Парада Пакта.

Я смотрю на Грир и чувствую, как все это безобразное негодование и любовь переплетаются в узел, который мне никак не распутать.

Я ненавижу себя за то, как сильно я ее ненавижу. Почему со мной всегда так? Почему я могу ненавидеть людей, только если сначала полюбила их?

— Ты хочешь победить? — спрашиваю я ее.

— Он кажется добрым.

— Кажется, — соглашаюсь я. — Но хочешь ли ты победить?

Она закусывает нижнюю губу. Морщится, когда прикусывает слишком сильно, до крови.

— Я должна победить.

Это такой типичный ответ Грир.

— Можно сказать, что это верно для любой из нас.

Она печально качает головой:

— Если ты проиграешь, твоя мать хотя бы снова посмотрит тебе в глаза. Моя пообещала, что отречется от меня.

Зная мать Грир, я сомневаюсь, что это просто фигура речи.

Остаток обеда мы едим в тишине, присущей двум людям, которые больше не знают, как разговаривать друг с другом.

Я как раз собираюсь зачерпнуть десертной ложкой холодный пудинг из графина, когда она прочищает горло.

— Ты помнишь Джозефа? — спрашивает она.

Я роюсь в своих воспоминаниях. — Сына повара? Того, за которым мы бегали по саду, окруженному стенами?

У нее отрешенный взгляд, который я не могу разгадать. — Он был добрым.

— Полагаю, да. Ты все еще видишься с ним?

— Он работает в конюшнях теперь.

— Грир, — говорю я более настойчиво, и она несколько раз моргает, приходя в себя. — Грир, ты все еще видишься с ним? — Мы обе понимаем, что я спрашиваю о чем-то большем.

Она делает еще один глоток чая, и ее глаза становятся пустыми. — Конечно, нет.

Сбежать оказалось проще, чем я думала. Фейт начинает храпеть, как только ее голова касается подушки, а виконтесса Болингброк отправляется в постель ровно в десять вечера.

Свет звезд отражается в длинном прямоугольном пруду, тянущемся вдоль сада, и я дрожу, ожидая. Весна выдалась на редкость прохладной, и даже мой самый теплый плащ почти не спасает.