— Это было удовольствие, леди Ито.

— Для меня тоже, — отвечаю я и с удивлением осознаю, что говорю это искренне.

Он оборачивается как раз вовремя, чтобы не заметить мелькнувшее движение у боковой двери, но я вижу: его брат тайком выбирается из коттеджа и растворяется в ночи.

Глава восемнадцатая

У меня остались смутные воспоминания о том, как Мэрион читала у моей постели при свечах. Затем — как Грир заново перевязывала мне руки. «Вот что бывает, когда прыгаешь в Темзу с открытыми ранами», — отчитывает она, но голос её звучит мягко, а на лице читается беспокойство.

Заплатит ли Корона моей семье, если я умру вот так, или я стану просто еще одной девушкой Бентон, принесенной в жертву светским сплетням? Пожалуй, есть что-то комичное в том, чтобы попытаться устроить переворот против королевы и умереть от инфекции.

Начинаются сны — места, где цвета искажаются самым невероятным образом. Я на коронации, на моей голове корона. Я на чаепитии, а стены плавятся, словно шоколад, оставленный на солнце. Я скачу верхом на лошади по земле, которая совсем не похожа на эту.

Сильная, мозолистая рука касается моего лба, успокаивая, будто она может просто взять и смахнуть жар.

Каштановые волосы. Пронзительные глаза.

Этот сон кажется самым реальным.

Когда я снова открываю глаза, на посту сидит Олив. Она вскрикивает, сидя на стуле рядом с кроватью, и роняет книгу на пол.

— Ты проснулась! — восклицает она.

Я в сознании гораздо больше, чем за все последние дни, хотя все еще слишком слаба, чтобы поднять голову.

— Мы были уверены, что ты умрешь! — продолжает она, и я задаюсь вопросом, бывала ли у Олив хоть одна мысль, которую она не озвучила бы немедленно.

В дверях появляется Эмми, небрежно прислонившись к косяку.

— Не говори так. — Она поворачивается и кричит вниз по лестнице: — Айви проснулась!

Слышится топот ног, а затем в комнату вваливается куча девушек. Они в шелковых платьях, с бриллиантами в волосах, разодетые для бала. Грир роняет свой веер из перьев альбатроса, бросаясь ко мне: — Я думала, ты умерла.

— Прошу прощения, что разочаровала, — хриплю я. Остальные девушки смеются, но по прекрасному лицу Грир пробегает что-то хрупкое и скорбное.

Лотти протискивается сквозь толпу, собравшуюся в дверях.

— Дайте ей пространства! — командует она, откидывая прилипшие ко лбу волосы и подкладывая мне подушки. Мои кости чувствуют себя столетними, но жар отступил. Я пробую пошевелить суставами пальцев — они отекли меньше. Худшее позади.

— Сколько я была без сознания? — спрашиваю я.

— Три дня, — щебечет Олив.

Я пропустила концерт струнного квартета в среду, а теперь пропускаю бал у Харроуфилдов. Полагаю, в мое отсутствие не было больше испытаний, раз никто не щеголяет видимыми ранами, но я потратила впустую столько драгоценного времени с Брамом.

Лотти убегает за бульоном на ужин, и каждая девушка желает мне всего хорошего, прежде чем уйти к каретам.

Проходит еще день, прежде чем я встаю с постели и мне разрешают вернуться к занятиям вместе с остальными. Все, кроме Фейт, носятся со мной, даже Грир, которая, кажется, стала мягче.

Я вспоминаю, что сказала Олив в первый день в Каледонском коттедже: «Я надеялась, что мы все подружимся». Я никогда не разделяла её надежд, но, возможно, именно пережитая близость к смерти была всем, что для этого требовалось. Фейт больше не вспоминала о моей ночной вылазке.

На следующий день я наконец чувствую в себе достаточно сил, чтобы встать с постели, и мне не терпится выйти на свежий воздух. Лотти помогает мне одеться для первой полноценной прогулки после болезни — мы собираемся пройтись по парку, — когда незаметно вкладывает мне в руку записку. Она продолжает застегивать пуговицы на моем платье, будто ничего не произошло, а я прячу квадратик пергамента в ладони. Я не могу прочитать его сейчас, под присмотром Фейт.

Большая зеленая лужайка на территории дворца открыта для публики, и сегодняшняя прогулка кажется выставкой. Люди шепчутся за веерами, когда мы проходим мимо, вынося суждения о нашей красоте, нашем обаянии и о том, кто из нас станет лучшей принцессой.

В одной руке у меня кружевной зонтик, другая пропущена через локоть Олив. Олив — идеальная спутница для таких выходов, так как она никогда не перестает говорить, и мне не нужно произносить ни слова.

— С круассанами главное — сложить тесто слоями… — Она уже целую вечность рассуждает о ламинировании теста и технике начинки.

Я перестаю слушать Олив и оглядываю сады, ярко-зеленые после влажной английской зимы. На пологом холме виднеется полянка фиолетовых крокусов, а за ней — сплетение кустов роз.

Сегодня дует легкий ветерок, но шаль, завязанная узлом на груди, не дает мне задрожать. Мой капор болтается за спиной — не совсем по этикету, но солнце на коже после стольких дней в четырех стенах кажется раем.