Как и этажом ниже, две лестницы вели на третий ярус — в святая святых, личные покои Дуэйна Дантеса. Там скрывались воистину необъятная хозяйская спальня и полуоткрытая терраса с барной стойкой, где можно было нежиться на солнце и любоваться пейзажами. Имелся и кабинет, габаритами больше смахивающий на небольшую библиотеку, целых две гардеробных да крошечные каморки для личного камердинера и дежурной ночной горничной. Остальные же комнаты и уборные предназначались для семьи, вот только Клейн нынче пребывал в статусе заядлого холостяка.

Что же до остальной прислуги, то их поселили в выстроившемся за особняком ряду одноэтажных флигелей, а чуть поодаль, в другой стороне, виднелись конюшни.

Подвальный уровень ничуть не уступал в просторе: там разместились вместительные кладовые и винный погреб.

Скинув верхнюю одежду, Клейн с безупречно ровной спиной застыл на просторном балконе третьего этажа. Созерцая раскинувшиеся внизу элегантные улочки, он не удержался от мысленного вздоха:

«Заоблачный ценник и впрямь оправдывает себя до последнего пенни. Триста пятнадцать фунтов аренды — не такие уж и выброшенные на ветер деньги…»

Внеся плату за целый год вперед еще накануне днем, юноше оставалось лишь титаническим усилием воли заставлять себя проникаться к этому жилищу всё большей симпатией.

Заодно он одним махом отстегнул Вальтеру годовое жалованье в сто пятнадцать фунтов. Как-никак, стоило лишь тетради семьи Антигон оказаться в его руках, как новоиспеченному толстосуму неминуемо придется пуститься в бега, оставив мажордома у разбитого корыта.

Руководствуясь всё той же прагматичной логикой, сегодня утром он выплатил экономке Танее её сорок два фунта за год. Этот щедрый жест позволил даме воочию убедиться в баснословном богатстве и истинном благородстве мистера Дуэйна Дантеса.

Стараниями и хлопотами обоих управителей штат прислуги был укомплектован под завязку: управляющий имуществом с окладом в тридцать фунтов, личный камердинер Ричардсон за тридцать пять, пара лакеев для встречи гостей и прислуживания за столом — по двадцать пять каждому. Следом шли две старшие горничные с жалованьем в восемнадцать фунтов, две младшие — по двенадцать, и двое чернорабочих с таким же окладом.

Но и на этом список не кончался. Повар обходился в тридцать монет, поваренок — в пятнадцать, кухонная прислуга — в тринадцать, а кладовщица — в одиннадцать фунтов. Семейная сиделка тянула на четверть сотни, разнорабочий — на десятку. Пара кучеров получала по двадцать пять фунтов на брата, двое садовников — по двадцать, а двум прачкам причиталось по десятке. Итого — четыреста тринадцать фунтов в год, что выливалось почти в восемь полновесных монет еженедельно.

Сплюсовав сюда годовые оклады самих управляющих, выходило, что Клейн обязан выкладывать из своего кармана пятьсот семьдесят фунтов в год, или около одиннадцати фунтов в неделю! И это лишь сухие цифры жалованья, без учета трат на провизию, униформу и бесконечную вереницу бытовых нужд.

«Каждое утро понедельника, едва разлепив веки и не заработав ни пенни, я уже должен отвалить кому-то десяток-другой фунтов…» — лихорадочно подбив в уме дебет с кредитом, сыщик титаническим усилием воли заставил себя отвести взгляд и переключить внимание на цветущий сад.

Оплатив к полудню аренду двух экипажей, отстегнув челяди аванс за первую неделю и всучив экономке Танее баснословную тысячу фунтов на хозяйственные расходы, он с тоской констатировал: в бумажнике сиротливо жались 1286 фунтов ассигнациями да 18 золотых монет. Грело лишь одно — до конца недели мисс «Справедливость» и леди «Отшельник» должны были окончательно закрыть свои долги.

«Одному богу известно, на сколько хватит этой тысячи в руках Танеи. Одно лишь пополнение винных погребов для грядущих балов и светских раутов сожрет несколько сотен фунтов как с куста…» — новоиспеченный толстосум Дуэйн Дантес с головой погрузился в тяжелые, вязкие раздумья, не в силах вырваться из пучины финансовых тревог.

Дабы хоть немного остудить пыл, юноша решил воспользоваться суетой прислуги, хлопочущей по обустройству особняка, и воспарить в таинственные чертоги над серой мглой. Пришло время вплотную заняться тем диковинным деревянным истуканом, что пожертвовал ему Эмлин Уайт.

Накануне, едва миновала Кровавая луна, Клейну пришлось экстренно возвращаться в загадочное измерение, дабы затащить туда Форс. Титаническим усилием воли борясь с удушающей сонливостью, он терпеливо выслушивал ее трескотню о баклундских буднях. А когда буря наконец улеглась, измотанный до предела сыщик на автомате принял подношение от вампира, бегло удостоверился в отсутствии угроз, рухнул обратно в материальный мир и мгновенно провалился в беспробудный сон.

Одернув безупречно сидящий темный жилет, Клейн подошел к выходу и, распахнув створку, обратился к застывшему в ожидании личному камердинеру Ричардсону:

— У меня заведено правило: в этот час я отдыхаю ровно три четверти часа. Проследи, чтобы ни одна живая душа меня не тревожила.

— Слушаюсь, сэр, — с искренней, покорной почтительностью отозвался слуга.