«Выходит, на финишной прямой великий император всё же перепрыгнул на Путь „Тайноведа“. Вот только удалось ли ему благополучно стать „Императором Знаний“?.. Вполне вероятно, что именно эта авантюра и стала последней каплей, разорвавшей его связи с Церковью Пара. Ополчив против себя весь мир и оставшись в глухом одиночестве, он в отчаянии возложил последние надежды на „Орден Сумеречных Отшельников“…» — со смесью искреннего сожаления и напряженных раздумий констатировал Клейн.

Вдобавок его до крайности заинтриговала та самая теория Рассела о невозможности слияния Пути «Читателя» с тропами «Тайноведа» и «Ученого». Юноша резонно рассудил: стоит лишь копнуть эту мысль поглубже, как на свет божий неминуемо выплывут фундаментальные законы и скрытые механизмы взаимозаменяемости всех Потусторонних стезей.

'В глазах заурядного мага и «Читатель», и «Тайноведец», и «Ученый» безраздельно властвуют в домене «знаний», а значит, просто обязаны быть намертво спаяны друг с другом. Но на деле первый из них оказался откровенным чужаком…

Если «Читатель» — это воплощение «всеведения» в абсолютной божественной триаде, то, стало быть, «Молящий», он же Путь «Пастыря» — это само «всемогущество»? И между ними неминуемо пересекаются границы: ведь глубокая эрудиция рождает многогранность талантов, а обилие талантов зиждется на широте познаний. Выходит, именно поэтому они допускают взаимозаменяемость?

Взглянув под таким углом, универсальность Пути «Бури», чьи мастера играючи повелевают и морем, и сушей, и небесами, обретает железобетонную логику. А домен разума, подвластный «Зрителю», служит превосходным, филигранным дополнением к этой грубой стихийной мощи. Но тогда с какой стати с ними в один ряд затесалось «Солнце»? Опираясь на тот факт, что последним носителем титула всеведающего и всемогущего Господа выступал Древний бог Солнца, не кроется ли в этом намек: именно «Солнце» является тем самым краеугольным камнем, фундаментом, способным вобрать в себя это абсолютное величие?

Хм… Развивая эту мысль: если «Тайноведец» и «Ученый» суть лишь две стороны одной медали самого понятия «знание», отчего и могут сливаться, то чьим именно расколом служат «Ассасин» и «Охотник»? А как насчет стезей «Ночи», «Смерти» и «Бога Войны»?' Вихрь подобных гипотез молниеносно пронесся в голове Клейна. Увы, катастрофическая нехватка как времени, так и исходных данных не позволяла выстроить стройную теорию. Титаническим усилием воли задвинув эти загадки на задворки сознания, он силой мысли вывел на первый план третью страницу дневника.

Едва бросив на нее беглый взгляд, юноша мгновенно подобрался, всё его внимание сфокусировалось на тексте. Эта запись в корне выбивалась из привычного стиля императора.

Никакой даты. Строки были разбросаны по листу с пугающе широкими пробелами. А поскольку перед сыщиком лежал подлинник, он отчетливо видел: каждый иероглиф был вдавлен в бумагу с неистовой, выходящей за любые рамки силой!

Клейн пробежался глазами по пожелтевшему пергаменту, и слова намертво отпечатались в его разуме:

'Нет! Это немыслимо!

Как такое вообще могло стрястись⁈

Если моя гипотеза бьет точно в цель, то в те времена подобная участь постигла отнюдь не только меня одного!

Нет! Нет! Какого дьявола всё вышло именно так⁈

То, что предстало моему взору, вопит лишь об одном: всё сущее обречено на тотальное уничтожение! И всё, что я выковал собственными руками — тоже сгинет без следа! Нет! Я наотрез отказываюсь принимать подобный финал!

Я обязан вырвать себе спасение любой ценой, наплевав на пустые надежды и веру в ортодоксальную семерку!

Лишь вознесшись на божественный престол нулевой Последовательности, я смогу уберечь и себя, и всё, что мне так безмерно дорого!'

«Быть может, мне стоит попытаться выдернуть мистера „Дверь“ обратно в реальный мир? Нет! Пусть Он и твердит, что застрял на первой Последовательности, нутром чую: этот тип на голову превосходит любого заурядного ангела первой ступени! Этот шаг с пугающей вероятностью обрушит на мою голову такую катастрофу, о которой я и помыслить не смею!»

Иероглифы, размашистые и куда более крупные, чем на предыдущих страницах, хаотичной, рваной вязью покрывали весь пожелтевший лист. Смысловой нагрузки в них было кот наплакал, однако от одного лишь чтения у Клейна голова раскалывалась так, словно в череп вколачивали гвозди.

Вывод напрашивался сам собой: в тот самый миг, когда великий Рассел выводил эти строки, он уже почти стопроцентно стал «Императором Знаний» первой Последовательности. А выплеснутые на бумагу в порыве первобытной, клокочущей ярости слова до краев пропитались столь чудовищной мистической аурой, что рискни Клейн прочесть этот текст в реальном мире — он бы мигом лишился рассудка, сошел с ума на месте или вовсе сорвался в бездну потери контроля!