«Неужто в фундамент этого мира намертво вшито некое правило всеобщего языка? Или же за нами неусыпно наблюдает чья-то незримая воля, выступая в роли синхронного переводчика, точь-в-точь как это проделываю я сам на собраниях Клуба Таро? Если верен первый вариант, то человек, ни сном ни духом не ведающий языка гигантов, будет слышать совершенно чужую речь, но при этом мистическим образом улавливать ее суть. А если второй — в его ушах будут звучать исключительно родные, знакомые слова…» Будучи знатоком целого вороха древних и паранормальных диалектов, сыщик не смог с ходу вынести железобетонный вердикт. Слегка сбавив шаг и поравнявшись с Даницем, он вполголоса поинтересовался:

— На каком языке только что изъяснялся Гроссель?

Пират на секунду опешил, а затем, порывшись в памяти, отозвался:

— На каком-то до боли знакомом, но в то же время совершенно чуждом. Вот только смысл сказанного я уловил от первого до последнего слова.

В арсенале корсара числилось лишь безупречное владение древним гермесом. С эльфийским дела обстояли чуть похуже, а уж в языке гигантов его познания и вовсе ограничивались жалкими азами.

«Хм, выходит, это сродни правилу всеобщего языка… Ментальное восприятие сути… Это красноречиво свидетельствует о том, что фундаментальные законы книжного мира в корне разнятся с нашей реальностью, опираясь исключительно на собственную мифологию. Впрочем, подобные искажения вряд ли способны перешагнуть определенную черту. Впрочем, это лишь теория, требующая проверки — нельзя напрочь отметать вероятность того, что здесь таится сущность калибра „Шута“, транслирующая смыслы прямиком в разум… А Эдвина и впрямь обладает поразительной проницательностью. С ходу подметила деталь, вскрывающую саму суть этого измерения…» В вихре этих мыслей Клейн неспешным, размеренным шагом погрузился в непроглядный мрак исполинской пещеры.

Что же касалось вопиющих исторических нестыковок в россказнях главных героев, юноша ничуть не удивился. Напротив, он с нетерпением предвкушал именно такие откровения.

Сыщик уже давно усвоил: и ортодоксальные Церкви, и державы Северного континента денно и нощно, с маниакальным упорством уничтожали и прятали в архивы любые манускрипты, стирая из памяти людской подлинную летопись Четвертой, Третьей, а то и Второй Эпох. Вполне закономерно, что официальная история разительно отличалась от тех фактов, что сохранились в умах персонажей, воочию заставших те седые времена.

И возможность докопаться до этих тайн была одной из главных причин, толкнувших Клейна рискнуть головой и шагнуть в книжную реальность!

Под просторными, продуваемыми сквозняками сводами пещеры весело трещал костер, щедро разливая свет и тепло. Вокруг пламени непринужденно расположились три гуманоидные фигуры.

Один из них, облаченный в донельзя аскетичную белую рясу, сидел спиной к огню. Обратив лицо к каменной стене и плотно смежив веки, он истово возносил молитвы. Это был мужчина средних лет с уже тронутым первыми морщинами, но отнюдь не старческим лицом и коротким ежиком каштановых волос. Его обнаженные плечи, руки, икры и босые ступни сплошь покрывала густая вязь застарелых, уродливых шрамов.

По соседству, подложив под голову гладкий валун, мирно спал юноша. Закованный в глухие, тяжелые черные латы, он держал под рукой глубоко вонзенный в землю черный прямой меч, чье лезвие хищно поблескивало ледяной сталью. Точеные, резкие черты его лица безошибочно выдавали в нем чистокровного лоэнца.

Прямо напротив них устроился мужчина лет тридцати, чей нелепый, диковинный наряд мгновенно вызывал инстинктивное отторжение. На его голове красовался жесткий, остроконечный черный колпак, а пуговицы на сюртуке были застегнуты вкривь и вкось, бросая вызов любым законам симметрии и здравого смысла.

Вдобавок ко всему, загнутые кверху длинные носы его сапог делали его до одури похожим на ярмарочного шута.

При этом физиономией природа его отнюдь не обделила: пепельно-русые волосы, темно-карие глаза, точеный аристократический нос и тонкая линия губ. Даже вальяжно развалившись у костра, он всем своим видом источал ледяное, недосягаемое высокомерие.

Эдвина легким жестом указала на него:

— Виконт Мобет Сороастр, вельможа Соломоновой империи. Джентльмен, способный виртуозно красть чужие идеалы и сны.

— К чему эти витиеватые экивоки? Приветствую. Я — «Похититель снов», мастер пятой Последовательности из Пути «Мародера», — с добродушным смешком отозвался Мобет, вмиг растеряв весь свой напускной гонор.

«Отпрыск рода Сороастр… В теле Леонарда как раз угнездился ангел из этого самого семейства, может, они даже знакомы? Хех, титулы пятой и четвертой ступеней Пути „Мародера“ мне теперь ведомы, а вот седьмая и шестая так и остаются загадкой…» — эти мысли молнией пронеслись в сознании Клейна, ни на йоту не отразившись на его каменном лице.

Тем временем Андерсон уже успел расплыться в лучезарной улыбке и, с присущей ему беспардонной легкостью старого приятеля, поинтересовался:

— Буду предельно откровенен: о «Похитителе снов» слышу впервые. В моем багаже знаний значатся лишь «Мародер» да «Аферист», а вот промежуточные звенья зияют белыми пятнами.