Эфемерное пение, доносящееся издали, словно острыми иглами ввинтилось прямиком в его духовное тело. Юношу пробрала липкая дрожь, а в груди вспыхнула дикая, неконтролируемая жажда внимать этим звукам и дальше.

Впрочем, для Клейна этого было катастрофически мало. Обостренная духовная интуиция настойчиво шептала: нужно подобраться еще ближе, чтобы трели зазвучали кристально ясно — лишь так условия ритуала будут соблюдены безупречно.

— Шторм!

Выудив амулет из белого олова, сыщик призвал подвластный ему сильный ветер, который послушно подхватил лодчонку и погнал ее вперед.

Одному богу известно, сколько минуло минут, как русалочий хор внезапно грянул с неистовой силой. Казалось, твари завели свою манящую песнь буквально над ухом Клейна. Каждый звук безжалостно бил по духовному телу, а переливы мелодий утягивали в сладкий, пьянящий омут грез.

Рассудок юноши на долю секунды помутился, и он едва не сиганул за борт, порываясь вплавь добраться до источника этого неземного блаженства.

Титаническим усилием воли обуздав порыв, сыщик обнаружил прямо по курсу россыпь скалистых рифов. На их острых краях восседали точеные силуэты, нежно и протяжно выводящие свои рулады.

Эти создания щеголяли совершенно человеческими лицами, в чьих чистых, почти невинных чертах сквозила хищная, порочная красота. Их грудь плотным панцирем укрывала темно-багровая чешуя, а нижнюю половину тела заменял исполинский рыбий хвост, мерно, в такт пению, бьющий по камням.

Каждая особь отличалась уникальной внешностью и неповторимым отливом чешуи. В глазах смертного эта картина источала диковинную, извращенную и притягательную эстетику.

Отпустив контроль над шлюпкой, Клейн плавно занес правую руку, намереваясь нырнуть в карман и выудить заветный эликсир.

Но именно в этот миг русалки, почуяв неладное, синхронно оборвали трели и устремили взоры на незваного гостя.

А затем эти морские сирены, как их еще величали в байках, одна за другой, охваченные первобытной паникой, с гулким плеском бросились в пучину.

«Эй, стоять…» — правая рука Клейна бессильно, впустую сжала воздух.

«А как же все эти байки про то, что вы заманиваете людишек пением себе на корм? Дичь сама приплыла к вам в руки, а вы дали деру⁈ Да я же не злодей какой-то, просто музыку послушать заглянул…» В эту секунду душу Клейна затопила волна отборного, отчаянного мата.

Вскоре он обнаружил, что пение русалок не смолкло окончательно. На дальнем краю рифа еще оставалось несколько особей. Сидя спиной к нему, они из-за шума ветра и волн так и не заметили бегства своих товарок и продолжали самозабвенно распевать.

Клейн воспрянул духом. Немного поразмыслив, он выудил из кармана еще один амулет.

Это был оберег из домена «Морского бога», призванный внушать подводным обитателям симпатию и доверие к владельцу!

— Шторм!

Под аккомпанемент заклинания лазурное пламя жадно облизало тонкую пластинку из белого олова, заставив её бесследно раствориться в материальном мире.

Убедившись, что оставшиеся русалки, пускай и почуяли его присутствие, больше не порываются дать деру в животном страхе, юноша без промедлений извлек металлический флакон с эликсиром «Марионеточника» и скрутил крышку.

Нужно было ковать железо пока горячо, дабы не нарваться на новые форс-мажоры!

Бульк! Слегка горьковатое зелье, отдающее отчетливым привкусом затхлого тлена, хлынуло ему в рот и, прокатившись по пищеводу, ухнуло прямиком в желудок.

В то же самое мгновение Клейн осознал, что его тело сковала пугающая, противоестественная окоченелость. Его словно отбросило в прошлое, обратно в Тинген, в те самые минуты, когда он оказался под контролем диковинной куклы — запечатанного артефакта «2–049».

Он попытался было пошевелить суставами, но те словно налили свинцом.

Одновременно с этим сыщик физически ощутил, как мириады крошечных червячков ввинчиваются в каждую клеточку его плоти, пробираясь даже в само духовное тело.

Мысли начали стремительно вязнуть, уподобляясь густой смоле, а способность разума отражать и контролировать собственное состояние — неотвратимо угасать.

Но тут до его слуха донеслось протяжное, мелодичное пение русалок. Оно виртуозно дергало за струны первобытной жажды, накапливая в душе слепой фанатизм и исступленную одержимость. Эта манящая песнь помогла Клейну удержаться за жалкие крохи ускользающих эмоций и, опираясь на этот дьявольский соблазн, дюйм за дюймом сбросить с себя оковы парализующего ступора.

Перед глазами стремительно соткалась пелена безмятежного, серо-белого тумана, а в барабанные перепонки ударил иллюзорный, сводящий с ума шепот: «Хорнакис… Флегрея… Хорнакис… Флегрея…» Вот только, в отличие от его прорывов на ступени «Провидца», «Клоуна» и «Фокусника», этот инфернальный бред звучал обрывочно, заикаясь и спотыкаясь, словно какая-то неведомая сила глушила и отсекала его.