— И еще. Закажи ему билет на первый же пароход до Баклунда.

Люэран, словно заранее предвидя подобный финал, отвел взгляд и с абсолютной, профессиональной невозмутимостью отозвался:

— Будет исполнено, Ваше превосходительство.

Проводив глазами секретаря, отправившегося выпроваживать Остона Ривельта, Клейн тяжело, с искренней горечью вздохнул — точь-в-точь как это сделал бы сам адмирал.

Сыщик ни на йоту не сомневался: вернись истинный Эмириус на день раньше, его вердикт был бы в точности таким же.

Потому что превыше всего для него стояла семья!

Учитывая, что их заговор уже выплыл наружу, Эмириус ни за что не стал бы рисковать последним козырем и ставить под удар само существование рода. До тех пор, пока он лично не замаран в этой истории, пока остается полубогом, — даже лишившись поста верховного главнокомандующего флотом Среднего моря Соня, семья Ривельт не понесет фатального урона.

Поручив же секретарю купить брату билет на пароход, адмирал тем самым давал негласный, но недвусмысленный сигнал: он по-прежнему считает Остона своей кровной родней. Это было суровым предостережением для недругов — не сметь и пальцем трогать его младшего брата, пока вся эта мутная история не прояснится до конца.

Спустя без малого минуту светловолосый секретарь Люэран вернулся в кабинет и доложил:

— Ваше превосходительство, мистер Остон покинул базу.

«Эмириус свято чтил кровные узы…» — Клейн выдержал пару секунд глухого молчания и, так и не обернувшись к секретарю, задал вопрос низким, вибрирующим баритоном:

— Он что-нибудь сказал напоследок?

Люэран ответил с абсолютной, профессиональной честностью:

— Он сказал: «Ты и впрямь человек, от рождения лишенный сердца».

Клейн выслушал это в полнейшей тишине. Уголки его губ едва заметно поползли вверх, сложившись в пугающую, напрочь лишенную веселья усмешку.

Это была его собственная, чисто инстинктивная реакция, однако, будучи уже всецело погруженным в чужую личину, юноша ни на йоту не сомневался: истинный адмирал отреагировал бы в точности так же.

Их чувства и та горечь, что билась сейчас в груди, совпадали безупречно!

Остаток дня сыщик безвылазно просидел в кабинете. Он не принял ни единого визитера и не притронулся ни к одной казенной бумаге, лишь изредка, в гробовом молчании, выслушивая короткие сводки Люэрана об обстановке на острове Олави.

Вплоть до самого прибытия нового генерал-губернатора не стряслось ровным счетом ничего.

Ближе к сумеркам он, сославшись на занятость, отменил запланированный званый ужин и вернулся на свою утопающую в садах виллу. Шагнув навстречу выпорхнувшей к нему Синтии, он сухо, сдержанно обнял фаворитку.

После чего с ледяным спокойствием изрек:

— Остон смещен с поста губернатора.

Вся скорбь, все невысказанные сожаления и разрывающая сердце горечь слились воедино, сжавшись до предела в этой короткой, лишенной малейших интонаций фразе.

— Да, до меня уже долетели эти слухи. Но ведь всё обойдется, верно? — с нескрываемой, трепещущей тревогой спросила Синтия.

Клейн лишь устало прикрыл глаза. Не став вдаваться в подробности и бередить рану, он ограничился коротким, глухим «угу».

Для столь сурового, закоснелого в своем консерватизме и скрытного вельможи та брошенная минутой ранее фраза уже являлась поистине беспрецедентным, кричащим излиянием чувств.

Глава 627 Глубокая ночь

Синтия смутно, но безошибочно ощущала ту сокрытую, глубокую боль и щемящую безысходность, что терзали адмирала Эмириуса. Девушка не стала докучать расспросами, а лишь крепко прижалась к нему, даря тепло и безмолвную поддержку, чтобы помочь унять душевную бурю.

Скупо поужинав и понежившись в горячей ванне, Клейн по привычке удалился в самую тихую гостевую спальню. Откинувшись на подушки, юноша уставился в потолок, погрузившись в глубокую задумчивость.

Он прекрасно осознавал, что слишком уж глубоко вжился в роль Эмириуса Ривельта. Та самая безысходность перед безжалостным роком и привычка хоронить страдания на дне души до боли напоминали его собственный жизненный путь, рождая в сердце пугающе мощный отклик.

«Не овладей я загодя искусством слияния и отстранения, то непременно бы потерял самого себя… Хех, прямо как те актеры из моей прошлой жизни, что настолько срастались с образом, что напрочь теряли связь с реальностью, съезжая с катушек… А уж для Потустороннего любые сдвиги по фазе неминуемо раздуются до масштабов катастрофы…» — Клейн, несмотря на свинцовую тяжесть на душе, кристально ясно помнил, кто он таков на самом деле.