На меня смотрел какой-то изношенный человек лет тридцати семи. Не старик, но крайне потрёпанный, как тормозные колодки после очень немалого пробега. Тёмно-русые волосы, глаза серо-голубые, вроде бы самые обычные, но с желтоватым, нехорошим отливом в белках -- привет печени или же хроническому недосыпу. Нос с небольшой горбинкой и почти незаметным смещением влево. Старый перелом. Драка? Или чем-то тяжёлым прилетело?

Под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые, очень глубокие тени. Лицо не то чтобы уродливое – обычная, совершенно ничем не примечательная славянская физиономия, каких в настоящее время миллионы в метро в час пик. Но на нём лежала некая тонкая печать какой-то бесконечной, беспросветной усталости. Так выглядят люди, которые давно уже перешли в режим энергосбережения и живут на автопилоте.

– Ну привет, красавец, – прошептал я.

Губы были сухими, сильно обветренными. Я провёл языком по зубам. Вроде свои, и даже не шатаются. Уже, в общем-то, хорошо.

Захотелось курить. Так, что эти самые зубы напрочь свело. Я мотнул головой – это не моё желание! Это желание этого тела, в котором я оказался! Да хрен ты угадал! Я не курю!

Так, инвентаризация. Что нам досталось в наследство от этого… человека?

Я медленно поднял руки и очень внимательно их осмотрел. Ладони широкие, лопатообразные. Кожа на них сильно задубела, превратившись в наждак. Костяшки сбиты, на правой кисти свежая небольшая царапина, замазанная зелёнкой. Но главное – под ногтями въелась тёмная, чёрная, совершенно неистребимая кайма мазута и машинного масла. Такую не отмоешь никаким, даже самым дорогим мылом, она постепенно врастает в структуру кожи, становясь частью человека. Руки работяги. Руки того, кто тщательно крутит гайки, меняет колёса и матерится, когда срывает резьбу.

Я опустил взгляд ниже. Довольно дряблый живот нависал над ремнём. Не пивное пузо, а какая-то рыхлая, неприятная такая субстанция. Этот Гена когда-то, видимо, был вполне крепким мужиком, но в конченом итоге забил на спортзал лет десять назад, заменив его пельменями и диваном.

Одежда… Господи, это даже позором назвать язык не поворачивается. Джинсы явно из секонд-хенда, вытертые на коленях до совершенной белизны. Серая футболка без рисунка, еще и растянутая так, что горловина открывала ключицы. На ногах – самые дешёвые кроссовки, купленные, наверное, на распродаже за пятьсот рублей.

Но добило меня не это.

На левом запястье болтались небольшие пластиковые часы. Чёрные, маленькие, убогие. Casio F-91W. Легенда, мать её. Триста рублей в базарный день. Я помню этот писк кнопок ещё со школы.

Двенадцать миллионов рублей за швейцарскую механику против трёхста рублей за кусок китайского пластика. Вот он, довольно точный курс обмена моей жизни.

Внезапно голову прострелило болью. Не физической, а самой настоящей информационной. Словно кто-то взял жёсткий диск с совершенно чужими файлами и без всякого спроса медленно воткнул мне прямо в кору головного мозга.

Серпухов. Промзона за вокзалом. Довольно обычный гаражный бокс из красного кирпича. Вывеска, нарисованная от руки красной краской: «Гена-Сервис». Запах горелой резины и очень дешёвых сигарет…

Я зажмурился, тщательно хватаясь за виски.

Имя: Геннадий Дмитриевич Петров. Статус: таксист. Бывший владелец того самого небольшого сервиса. Семья: разведён. Бывшая -- Марина. Не очень высокая, с крашеными в светло серый блонд волосами и вечно недовольным, усталым выражением лица. Полтора года назад она собрала чемоданы и совершенно спокойно заявила: «Мне надоело считать копейки, Гена. Андрей зовет меня в Подольск, у него свой магазин стройматериалов».

Андрей. Толстый, абсолютно лысый мужик на черном «Прадо».

Воспоминания шли огромной волной, не давая толком отдышаться.

Пожар.

Ночь, вой сирены. Я стою в джинсах и куртке на голый торс, с ужасом глядя, как огонь очень медленно пожирает дело всей моей жизни. Проводка? Поджог? Менты сказали – «короткое замыкание», и дело в настоящее время уже было закрыто. Страховки не было абсолютно никакой. Сгорело всё: подъёмники, инструменты, клиентская «Тойота».

Но самое страшное – там же остался Лёха. Молодой парень, мой друг и единственный мастер, совсем пацан, двадцать пять лет. Он ночевал в подсобке, поругавшись с женой. Угорел.

Картинка медленно сменилась. Кладбище. Вязкая и густая грязь под ногами. Вдова в чёрном платке и маленький мальчик, который крепко держит её за руку и смотрит на меня тяжёлым волчьим взглядом. Я обещал ей обязательно помогать. Я отдаю ей небольшую часть заработка с таксовки каждый месяц, хотя она и не просит совершенно.

Сосед сверху. Любитель перфоратора в семь утра и довольно громкого караоке в два ночи. Собака бабки из третьей квартиры, которая иногда скулит по ночам так, что постепенно хочется вешаться.

– Твою же мать... – выдохнул я.