Потому что теперь любая проверка «Диагноста», любая бумажка, любой мужик с папочкой – это уже не «случайность». Это очередное доказательство. Каждое следующее движение Дроздова теперь работает против него же. Он вляпался в свою тень.

Публичность – оружие. Режет в обе стороны. Дроздов всю жизнь работал в темноте. На свету тараканы бегут. Каждая его атака – мой пост. Каждый пост – гвоздь. Не останавливаться.

В обед позвонила Валерия.

– Видела, – сказала вместо «привет».

– Ну.

– Гена, ты безумец.

– Знаю.

– Красивый безумец.

И вот в этом «красивый» было что-то такое, от чего у меня в груди стукнуло пару раз не туда, куда положено. Приятно.

– Лер.

– Что.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не сказала «осторожнее».

Она помолчала. Потом тихо засмеялась.

– А ты бы послушал?

– Нет.

– Поэтому и не сказала. – Пауза. – Только береги себя, Гена. Договорились?

– Обещаю.

Я положил телефон. Подошёл к окну.

Переживает. А в отражении на меня смотрел Гена Петров с улыбкой до ушей.

***

В Дубки я приехал к десяти утра. Солнце низкое, белёсое, будто выгоревшее за зиму. Снег у обочин слежался коркой и почернел.

Багажник я открывал осторожно. Торт ехал в небольшой коробке, с кремовыми розами и шоколадной надписью «Зинаиде Павловне – с любовью». Кондитерша в Серпухове, когда я диктовал текст, посмотрела поверх очков так, будто я ей предложил руку и сердце.

– А цифры? Сколько лет?

– Без цифр.

– Точно?

– Точно. Дамам цифры в лицо не тычут.

Рядом с тортом – пакет: хорошая колбаса, сыр, шпроты, мандарины, коробка зефира. Дальше – свёрток с шалью. Я его щупал в магазине минут десять, выбирал, чтоб не колючий. Тонометр в коробке, купил второй, на всякий случай. И, наконец, коробка Станции Макс. Лежала с краю, главный подарок.

Набил руки этим всем – пакеты на запястья, торт перед собой – и пошёл к калитке.

Маркиз сидел на заборе ровно там, где сидел всегда. Рыжий, толстый, с прищуренной мордой кота, который точно знает, кто в деревне главный. На солнце шерсть отливала медью.

Интерфейс выдал ровный зелёный фон. Без единой ряби. Кот был доволен жизнью настолько, что мне стало завидно.

– Здорово, рыжий.

Маркиз лениво поднялся, потянулся всем телом так, что хвост встал трубой, и спрыгнул мне под ноги. Шерсть шваркнула об штанину. Я чуть не споткнулся. Он обошёл меня кругом, потёрся о другую ногу, муркнул как маленький трактор.

– Ну, значит, всё в порядке, – сказал я ему. – Раз ты такой довольный.

Калитка скрипнула. Снег на дорожке расчищен – значит, бабушка сегодня уже бралась за лопату. Или Валя забегала. Я сделал в голове галочку: лопату надо новую, у старой черенок треснутый.

Дверь открылась раньше, чем я успел постучать. Бабушка стояла на пороге в своей вязаной кофте, в платке на плечах, щурилась против света. Маленькая, сухонькая. Глаза как всегда цепкие.

Увидела меня. Увидела торт. Всплеснула руками так, что чуть платок не уронила.

– Генка! Ты что, совсем ума лишился?! Зачем ты тратился, он же дорогой, наверное?! Мы ж его не съедим весь!

– Бабуль, с днём рождения.

– С днём, с днём, проходи уже, не стой на пороге... Ишь, понабирал всего сколько?!

– Бабушку Валю позовете.

– Валю позову, ну да. Валя у нас тоже на этот тазик не наляжет, ей же сладкое нельзя, диабетик она.

– Бабуль. Замёрзну.

– Ой, господи, да заходи же ты!

Я протиснулся в сени боком – коробка не пролезала иначе. В доме пахло печным теплом и выпечкой. Знакомо до спазма в горле.

Стол она накрыла загодя. Клеёнка в синюю клетку, в центре – тарелка с пирожками, графинчик с компотом, чашки с васильками. Самовар уже шумел.

Торт мы водрузили на стол, немного сдвинув эти самы чашки.

– Гена, ну зачем такой, – она никак не переставала причитать, ходила вокруг него, как вокруг ёлки. – Это ж сколько денег...

– Зинаида Павловна, имею право.

– Имеет он право... Ладно. А розы-то красивые.

Сели. Она налила чай – такой, что ложка стояла. Подвинула пирожки.

– С капустой и с яблоком. Капустные сегодня удались, прям удались.

Я взял с яблоком. Тесто тонкое, начинка ещё тёплая. Прожевал. И понял: в Москве за такой пирожок в каком-нибудь модном месте взяли бы рублей шестьсот, назвали бы «авторским» и положили на доску с веточкой розмарина. А тут – на блюдце с отколотым краем. И в сто раз вкуснее. Парадокс, блин.

– Ну, рассказывай, – она устроилась напротив. – Как там у тебя дела?

– Сначала вы. Как огород?

– Ой, Гена, ну какой огород, февраль на дворе...

– А семена?

И тут она засветилась. Натурально – мигнуло золотистым и мягким.

– Семена я уже разобрала. Помидорки сортирую, в этом году «бычье сердце» хочу попробовать, Валя нахваливала. Огурцы как обычно. И коробочки достала – вон, на подоконнике уже стоят, видишь? К марту начну сеять. Подоконник весь будет в рассаде, ступить негде.

– Теплица на пятачке.