– Ты доверчивый.

– Я голодный. Это разные люди.

Она засмеялась. Тихонько. Я нарезал лук кольцами – не мелко, как в кулинарных шоу, а по-человечески. Глаза тут же щипнуло.

– Лер.

– А?

– Если я сейчас заплачу, так и знай – это лук.

– Принято к сведению.

– Просто, чтоб без иллюзий.

Мы смеялись оба.

Мясо я порезал поперёк волокон. Этому меня в прошлой жизни учил один шеф в Барвихе, на каком то мастер-классе.

– Лер, а ты ужинала?

– Я яблоко съела.

– Это не ужин.

– Это ужин занятой женщины.

Сковорода уже шипела. Я кинул мясо – оно зашкворчало так, что Валерия в трубке охнула.

– Ого. Это что было?

– Это был момент истины. Мясо встретилось со сковородкой.

– Звучит многообещающе.

– Лер, ты вообще о чём думаешь.

– О еде. Ты сам начал.

Я хохотнул. Перевернул кусок щипцами. Корочка пошла такая, что хоть в учебник. Я аж сам себе кивнул – мол, молодец, Петров, не безнадёжен. На четвёртом десятке наконец научился жарить мясо. Хвалю.

– Лер.

– Что.

– Ты сейчас где?

– На диване. С ноутбуком.

– Закрой ноутбук.

Пауза. Шорох. Щелчок.

– Закрыла.

– Молодец.

– Что дальше.

– Дальше ты мне рассказываешь, как у тебя прошёл день. По минутам.

– Гена, ты с ума сошёл? У меня день начался в шесть утра.

– Вот с шести и начинай.

– Ты издеваешься.

– Я режу овощи. Мне нужен фоновый шум.

– Я тебе фоновый шум?

– Ты мне приятный фоновый шум. Это разные вещи.

– Ладно. В шесть прозвенел будильник. Я его выключила и проспала ещё двадцать минут.

– Бунтарка.

Лера хмыкнула.

– В шесть двадцать встала, пошла на кухню...

И так она говорила. Минут десять.

Я слушал и резал перец. Потом морковку – соломкой. Бросил всё к мясу, плеснул соевого, кинул перца. Помешал.

– Лер.

– Что.

– У меня сейчас пахнет так, что я готов сам у себя одолжить денег и заплатить, чтоб наброситься на еду.

– Хвастаешься.

– Разве что самую малость.

– Это одно и то же.

– Не придирайся.

Я снял сковороду с огня. Достал тарелку, положил мясо. Овощи рядом. Сел. Вилка, нож. Телефон – напротив, экраном ко мне.

– Лер.

– А?

– Я ем.

– Слышу.

– Это нормально, что я при этом с тобой разговариваю?

– Это, Гена, у нас называется «ужин по телефону».

– Романтично.

– Ты издеваешься?

– Нет. Серьёзно.

В трубке стало тихо.

– Ты тут?

– Ага.

– Я что-то не то сказал?

– Ты сказал то. Кушай давай, а я буду дальше рассказывать.

И она рассказала. Про то, как в детстве у бабушки в Ростове ела борщ и как дед всегда говорил, что мужик должен есть так, чтоб «было слышно за два двора». Но это сейчас не про меня. Про то, что ей сейчас хорошо. Что она не помнит, когда в последний раз вот так – просто лежала и с кем то разговаривала. Без повестки, без «давай к делу».

Я доел. Отодвинул тарелку. Моя очередь была рассказывать. И я рассказал как поздравил бабушку, какой был торт, как учил пользоваться Алисой, как та удивлялась её ответам. Лера смеялась, когда я сказал что учудил Маркиз и сказала, что выбросила бы тот тапок вместе с трофеем кота. Про Люду я само-собой не рассказывал – это было лишнее. Закончил тем, что бабушке понравились анекдоты от Алисы, парочку пересказал.

Лера смеялась. По-настоящему, в голос.

– Спокойной ночи, Гена.

– И тебе, Лер.

– Целую.

– Угу.

Положил телефон экраном вниз. Посидел минуту, глядя в окно. Фонарь, снег, чья-то «Лада» с белой шапкой на крыше. Тихо.

Встал. Помыл тарелку. Сковороду оставил отмокать до утра.

Пошёл спать.

Будильник как обычно разбудил в семь. Я даже не дёрнулся - открыл глаза и лежал, слушая, как на кухне попискивает мультиварка. Каша готова. Звук уже привычный, как когда-то вибрация телефона на тумбочке в «Временах года».

Сел. Спустил ноги на пол. Тело отозвалось ровно, без скрипа в пояснице и без ощущения, что тебя ночью молотили мешком с песком. Овсянка, гараж, Барон по утрам. Пробежки. Не курить, не бухать, не жрать после девяти (по-возможности). Тело Гены, видать, не верило своему счастью. Я, если честно, тоже не очень.

Зашел в ванную, включил свет и посмотрел в зеркало.

Я постоял, разглядывая мужика напротив. Темно-русые волосы, нормально подстриженные. Щетина не как у бомжа на остановке, а по форме челюсти. Глаза серо-голубые, ясные. Без тех фиолетовых синяков, которые были, когда я первый раз сюда заглянул и чуть не сел на край ванны от увиденного.

И вот тут странное. Это был не Макс Викторов и не тот Гена Петров, которого я застал, как заброшенный дом с проваленной крышей. Это был я.

– Доброе утро, – сказал я отражению.